— Вы извините меня, товарищ депутат, мне бы только один вопрос задать. Товарищи, простите, только на секунду, — обернулся он к людям, наполнившим приемную.
Депутат покачал головой и впустил Иванина в кабинет. Тот, войдя, оглянулся кругом.
— А где Константин? — спросил он.
— О ком вы говорите?
— Да кто у вас был здесь… То есть, простите, не мне спрашивать. Это был Костя? То есть Черемухов Константин?
— Он самый, — подумав, ответил депутат, вопросительно вглядываясь в взволнованное лицо Иванина.
— Ну, я его узнал. Хоть он и стал очень солидный, но ведь он, он… Мы в ссылке вместе были. Где он? Ведь он у вас где-то здесь?
— Нету его здесь.
— Ушел? Так я догоню. — Иванин двинулся к двери.
— Горячитесь, товарищ Иванин, — предостерегающе сказал депутат. — Во-первых, вам его не догнать, во-вторых, если бы это даже удалось, так, короче говоря, кроме вреда, ничего бы из этого не получилось. Он исполняет важное поручение партии, и вряд ли в ближайшие месяцы вам удастся его встретить.
— Значит, увидеться с ним нельзя? — Иванин покачал головой, видно было, что он очень огорчен.
— Нет. Ну, привет от вас я, может быть, вскорости смогу ему передать, — мягко сказал депутат.
Глава вторая
С моря день за днем дул мягкий ветер — теплая и влажная «моряна», — день за днем над Баку раскидывалось голубое небо, изукрашенное легкими, идущими с моря облаками — точно караваны верблюдов, груженных бурдюками, наполненными водой. Облака отбрасывали тени, быстро бегущие по рыжим, песчано-желтым, голубоватым и горюче-зеленым землям Апшерона. Безмолвно стояли черные вышки, и только из нефтяных скважин продолжала струиться нефть — жирное молоко из щедрой груди матери-земли — и медлительно стекала в нефтяные амбары, переполняя их и превращая в нефтяные озера.
После того как Науруз вынес раненого Кази-Мамеда со двора Сеидовых и донес его до промысловой больницы, ему, понятно, нельзя было вернуться к Алыму, на сеидовские промыслы. Но он не остался без дела. Руководители забастовки, которым подчас нельзя было встречаться из соображений конспирации, посылали Науруза друг к другу с поручениями. И Науруз ночевал — то под кровом русской рабочей семьи и ел кислые щи, а на другой день в азербайджанской семье угощали его довгой, заправленной кислым молоком…
Однажды он из Шихова села в продолжение нескольких самых жарких часов дня шел через весь город к Соленому озеру. Его послали предупредить людей, собравшихся там на сходку, что они выслежены полицией. Науруз пришел, когда стемнело и рабочие уже собрались. Партийный товарищ, проводивший сходку, — это был тот самый молодой Петр Хролов, который вручил Достокову требования рабочих, — не захотел распустить собравшихся и решил перевести их в другое место. Но как произвести этот переход, чтобы люди не заблудились в пустынной, пересеченной ложбинами, бугристой и изрытой местности?
И на всю жизнь запомнил Науруз, как по предложению Петра Васильевича Хролова несколько тысяч людей, взявшись за руки и образовав большую шеренгу, пошли в глубь пустыни. Под ногами может оказаться рытвина, камень, ты можешь каждую минуту оступиться, споткнуться — ничего: горячая рука справа, горячая рука слева тебя поднимут, тебе помогут. И дальше пойдешь под слабым светом звезд, достаточным лишь для того, чтоб отличить небо от земли. Рука справа, рука слева. И оттого, что ты не знаешь даже имен тех, чьи руки держишь, на душе делается еще спокойнее, еще надежней, и сильнее чувствуешь небывалую силу товарищества. Сходка состоялась, правда, не в двенадцать, а в два часа ночи.
Другой раз Науруз получив только что отпечатанную и еще мокрую листовку, доставил ее в ложбину среди голых, песчаных, расцвеченных алыми маками скал.
Здесь происходило собрание уполномоченных Сураханского района, почти сплошь населенного азербайджанцами. Собрание проводил Буниат. Он очень обрадовался этой очередной листовке большевистского комитета. Сначала по-русски, разделяя слово от слова, он громко и медленно прочитывал фразу, а потом, потрясая прокламацией, переводил на азербайджанский, повторяя и разъясняя свою мысль:
— Дикий… гнет… объединенного… капитала… достиг крайних пределов… Необходимо… противопоставить капиталу… организованную силу… рабочего класса…
Возгласы одобрения раздались в толпе. Буниат сделал ладонью жест, призывающий к тишине, снова поднес к глазам большой листок прокламации и снова громко читал вызов, брошенный в лицо могущественному врагу: