Прождав еще несколько минут, Стефани шагнул к окну. Шпик стоял на своем месте. Продавец воды снова появился, но теперь он не кричал. Шпик попросил у продавца «стаканчик воды». Продавец громко, на всю улицу, ответил:
— Кончал базар, вода продал.
Шпик его выругал, продавец исчез в темноте. Ничего не понятно.
Стефани, взволнованный, продолжал прислушиваться. Нет, звонка не слышно, только веселые голоса жены и дочери. Девочка расхохоталась вдруг звонко и весело, — такой детский смех побуждает жить, работать, радоваться жизни. Стефани прислушался: опять это «угли-угли-угли, а вот угли».
— Угли-угли-угли, а вот угли!
В нетерпении, не сознавая, зачем он это делает, Стефани прошел в переднюю, тускло освещенную маленькой керосиновой лампочкой, подошел к входной двери, открыл ее, постоял, прислушался — и вдруг услышал тот самый голос, который некоторое время тому назад так звонко, на всю улицу, выкрикивал: «Вода, кюринский вода, холодный вода!»
— Митроныч! — тихо, почти шепотом, и в то же время очень ласково сказал этот голос за дверью.
— Буниат!
Очень обрадовался Буниат, увидев эту знакомую, высокую, осанистую и несколько сутуловатую, всегда внушавшую ему доверие и уважение фигуру. Он и любил и почитал Стефани. Пожимая ему руку, Буниат с обычным волнением подумал: «Эту руку много раз дружески жал Ленин». Стефани был делегатом Второго съезда партии и с того времени шел вместе с Лениным. Как будто углубленный в себя и рассеянный, Стефани был настоящий конспиратор, — градоначальник Мартынов никак не мог уловить его в свои сети.
Своими научными трудами по экономике нефтяных промыслов Стефани внушал уважение даже врагам своим — либералам нефтепромышленникам и в особенности управляющему делами Совета съездов Достокову, у которого было особенное чутье на людей незаурядных.
Служба в Совете съездов давала возможность Стефани быть в курсе всего огромного хозяйства бакинских нефтепромыслов. Поэтому руководителем тройки, выделенной Бакинским комитетом партии для изучения вопроса о будущей забастовке и для подготовки ее, был именно Стефани. Зная наличные запасы нефти по предприятиям и расход ее, он подытожил и определил запасы нефти на бакинских промыслах и дал прогноз: пройдет два месяца забастовки — и нефтепромышленники вынуждены будут капитулировать! И он же собрал воедино и выразил в едином документе — в требованиях, предъявленных Совету съездов нефтепромышленников, — все надежды и чаяния бакинских рабочих. Эти требования стали программой забастовки.
— Я ведь сразу услышал ваше «вода… вода». А потом вы исчезли? Куда? — спрашивал Стефани, ведя Буниата в маленькую комнату с занавешенными окнами. В этой комнате сразу же бросались в глаза книги. Они стояли на полках у стены, загромождали небольшой столик, даже из-за дивана выглядывали корешки книг.
Усаживая товарища, Стефани продолжал:
— Я видел из окна, как вы, наверно, не меньше десяти минут фланировали вокруг нашего дома… Почему, думаю, не идет? Чего ждет? И потом, вижу, вы где-то переоделись? — удивленно спросил Стефани, оглядывая черную, поношенную, но, в общем, довольно приличную пару, которая была на Визирове, белый воротничок и аккуратно повязанный галстук.
— Э-э-э, какое там переодевание! — усмехнувшись, ответил Буниат. — Это у меня все было под халатом, он удобен тем, что его можно мгновенно скинуть. Я и скинул его и вместе с бурдюками сунул у вас под лестницу. Бурдюки пригодятся, а халат — так, старье. Ну, а почему я не торопился к вам, Митроныч, так это уж вы сами нас учили осторожности.
— Но ведь вы не могли не видеть, как я зажег зеленую лампу?
— Видел. Но кто знает, чья рука зажгла ее? Может, провокатор уже узнал о нашей сигнализации и вы уже в тюрьме, а лампа зажжена рукой врага? Мне показалась подозрительной тишина в вашей квартире… И тут вдруг ваша Ниночка расхохоталась так звонко, весело. Ну, думаю, значит в доме все благополучно.
Стефани быстро поднял и опустил руки, словно взлететь собрался. Это был жест, которым он выражал свое веселое настроение. Он засмеялся и закашлялся.
— Ну конечно, такой сигнал точнее всякой зеленой лампы. Да-да, Ниночка рассмеялась, это верно. Для меня ее смех — обыденность, а для вас… у вас все обострено: зрение, слух, как у горного оленя.
Буниат потупился. Он не любил, когда о нем так говорили. Ничего оленьего он в себе не находил. Но, понимая, что собеседник, которого он уважал едва ли не больше, чем кого бы то ни было, этими словами выражает самые добрые чувства, Буниат не стал возражать и прямо перешел к разговору, ради которого они встретились, стал рассказывать о последних событиях в Балаханах и Сураханах.