— Такой же. Расспросил о всех моих семейных делах. Веселый. И сказал, что большое письмо Ленину написал о нашей забастовке.
— Это хорошо. Это для Владимира Ильича будет большая радость. — Стефани вдруг громко рассмеялся. — Так вот, значит, откуда возник ваш сон! Выходит, обоснование его вполне материалистическое.
— Да, наверное обрадуется товарищ Ленин, — тихо сказал Визиров.
Они оба замолчали. В имени Ленина, в живом образе его было то, в чем эти суровые души находили неиссякаемый источник вдохновения и бодрости.
— У меня ведь к вам, Митроныч, еще разговор есть. Вы знаете, что их было двое, которые нам литературу привезли?
— Как же, знаю. Это который Кази-Мамеда вынес, когда его ранили. Тоже молодец. Он в Краснорецк должен был ехать — деньги для нас собирать. Что, уехал уже?
— Об этом посоветоваться нужно, Митроныч, — ответил Буниат.
И он рассказал о том, что произошло на его глазах между Наурузом и казачьим урядником, а также все, что узнал от Науруза о его отношениях с ним.
— Очень интересно, — сказал Стефани, пристально разглядывая свои большие руки. — Горца ударил казак, а горец ударил пристава, который науськал на него казака? Это признак высокой сознательности горца. Как вы понимаете?
— Вот это меня и смущает, Петр Митрофанович: откуда такая сознательность? Науруз, как я узнал, сын правоверного мусульманина и воспитывался при мечети, долгое время был муталимом. И казак какой-то непонятный, на других казаков не похожий.
— Вот уж насчет казака разрешите с вами не согласиться, — горячо заговорил Стефани. — Представьте себя в его положении. Ударив горца, он ждал, что горец полезет с ним в драку, и готов был к этой драке… А горец вдруг бьет не его, а пристава. То есть он этим ударом как бы говорит казаку: «Я знаю, тебе приказали, тебя натравили. И не тебе я буду мстить, а тем, кто тебя натравил». Такая наглядная пропаганда, знаете ли, может перевернуть душу человека. Ведь мы уверены, что настанет день, когда солдаты и казаки прекратят стрелять в народ. И, уверяю вас, вот этот казак перестанет стрелять один из первых.
— Науруза я на сегодня оставил у себя, и он ждет решения своей участи. Я ни в чем не обвиняю его, — угрюмо добавил Буниат. — Судя по всему, он надежный, хороший человек. Но пусть я лучше покажусь людям излишне подозрительным и жестоким, если только есть хоть какой-нибудь риск, что может пострадать организация… — Говоря это, он понизил голос почти до шепота.
Стефани вдруг понял его душевное состояние и взглянул в окно. Зловещий силуэт шпика по-прежнему вырисовывался на той стороне улицы — он стоял теперь возле прилавка маленькой табачной лавчонки.
— Вы убедили меня, — сказал Буниат. — Завтра я направлю его в Краснорецк.
Буниат ушел.
Стефани, взглянув в окно, увидел, как темный силуэт Буниата скользнул в черную тень домов.
«Таких, как он, еще мало, но их будет все больше и больше», — подумал Стефани.
Статистика была всю жизнь любимым предметом Петра Митрофановича. Изучение количественных изменений в хозяйстве современного общества неизменно давало ему уверенность в том, что капитализм идет к концу и подготовляет социализм.
Постоянно и пристально следя за изменением состава бакинских рабочих, Стефани один из первых установил возрастание год от года числа рабочих-азербайджанцев, их переход от занятий неквалифицированных ко все более квалифицированным. Появление таких людей, как Мешади Азизбеков, Кази-Мамед, Буниат Визиров, его не удивляло — статистика предсказала ему их появление. Но в начале века они насчитывались единицами, а сейчас стоят в ряду самых передовых.
Стефани усмехнулся и сунул руку в ящик. Тоненькая книжечка, которая была ему нужна, лежала сверху, но он не удержался и провел рукой по переплетам других заветных книжек, там хранимых. Он узнавал их на ощупь: «Капитал» Маркса, «Развитие капитализма в России» В. Ильина… Стефани вынул брошюру и в полутьме на обложке разобрал: «Извещения и резолюции летнего 1913 года совещания. Цена 40 сантимов». Какой путь на пароходе, на спинах ослов и на санитарной фуре проделала эта книжечка!
Вдруг в комнате стало светло. Чтобы разглядеть напечатанный на обложке текст, не надо было и наклоняться, все видно, как днем. Стефани поднял голову. Ярко горело электричество. Он взглянул в окно и там увидел вереницу огней. Забастовка на электростанции в этом районе была прекращена. Неужели электрики все же послушались меньшевиков?
Об этом же подумал и Буниат Визиров, отпрянувший от света в тень невысокого дома, мимо которого шел. Оглядев себя и убедившись, что ничто в его одежде не бросается в глаза, он быстрым шагом пошел в сторону электростанции, все время стараясь идти в тени домов. Вереница электрических фонарей ровно светила на протяжении всей улицы.