«Тяжелый труд. Славная девушка», — подумал Константин. Она взглянула на него, улыбнулась ему. «Тоже ждет богатого принца, — подумал Константин. — И обижаться нельзя. Что может предложить этакий странствующий рыцарь вроде меня? Избавить от труда? Нет, труд станет еще тяжелее. Да к этому прибавится еще постоянный страх за любимого человека, пропадающего целые месяцы и, может быть, заточенного, может быть, убитого. Ну, а если дети!»
Константин уплатил за телеграмму, взял квитанцию и прочел ее, прежде чем изорвать. Микаэлянц, Баку…
Баку… Баку…
Он попрощался с Кокошей, и так как тот, вынув записную книжку, попросил Константина назвать свое имя, отчество и фамилию («необходимо для журналиста»), Константин назвался Голиковым, по паспорту, с которым он побывал в районе восстания и которым больше не пользовался.
Когда Константин, возвращаясь с почтамта, опять проходил мимо «Астории», все было чинно и благопристойно у роскошного подъезда гостиницы. Как будто юный Манташев, удрученный падением бумаг, не стрелялся совсем и не толкалось здесь столько зевак и газетчиков. Но Константин, вспомнив о том, что здесь творилось некоторое время тому назад, почувствовал удовлетворение — удовлетворение личное. Оба бакинских принца — армянский и персидский — слились вместе, и несчастье, случившееся с одним, как бы предвещало несчастье другому. Вопреки тому, что рассказывал Кокоша о реальном Али-Гусейне Каджаре, студенте-технологе, воображение Константина одевало его в чалму и пышный халат вроде фокусника-факира, приезжавшего в их городок, когда он был еще мальчиком. И вот рядом с этой глянцевито-оливковой физиономией с черными, округло наведенными глазами — Люда, с ее высоким белым лбом, крупными кудрями, и все в ней крупно и проникнуто молодым весельем… Как она играла на рояле эту «Песню без слов»… И он ускорил шаг, чтобы убежать, уйти от этой песни, от сердечной боли. Но куда убежишь? Ведь он едет в Баку, где свободно может встретить ее вместе с принцем… И ведь совсем недавно, еще сегодня утром, он надеялся отыскать ее в Баку… Словно дверь замкнулась, захлопнулась в душе Константина. Он всегда считал, что разлука его с Людмилой будет временная. Нет, оказывается, дверь замкнулась навсегда.
«Навсегда — и пусть будет так! У меня есть свое счастье — такое, которое никто никогда не отнимет». И то гордое счастье, которое охватило его, когда он выступил на митинге на дворе Путиловского завода, вновь пробудилось в его душе…
«И Люды больше нет у меня, и с мамой плохо. Ну что ж… Снова тысячи, десятки тысяч людей будут слушать меня, будут любить меня. Скоро я буду в Баку, и я им скажу… Им всем тяжелее, чем мне. Но я скажу о том, что пролетариат начал выпрямляться, и, по мере того как он будет выпрямляться, полетят вверх тормашками — одни раньше, другие позже — все паразиты, облепившие великана», — мысленно повторил Константин один из любимых образов «Коммунистического Манифеста». Он повторял, не замечая, что сейчас этот образ прозвучал в его душе, окрашенный чувством личной ненависти к бакинским богачам… «Сегодня сорвался один. Придет время — вы все полетите!» — так думал он.
Глава третья
В этот знойный вечер гортанные и визгливые голоса бакинских газетчиков с какой-то особенной резкостью доносились в тихий кабинет градоначальника. Петр Иванович, просматривавший ежедневные донесения, слыша эти крики, морщился и чертыхался.
Дверь отворилась, в кабинет бесшумно скользнул мальчишка адъютант с зализанными височками и светлыми лживыми глазами. Этот юный носитель титулованной фамилии, только что окончивший пажеский корпус, был выслан из столицы по какому-то скандально-грязному делу.
Тихо положив лист газетной бумаги необычного продолговатого размера, адъютант скрылся из кабинета. Это был экстренный выпуск газеты «Баку»… «Убийство в Сараеве австрийского эрц-герцога Франца Фердинанда с супругой».
«Сараево — какое-то деревенское название, а между тем столица Боснии. Аннексия Австрией Боснии и Герцеговины, — припоминал Мартынов. — Тогда еще Извольский правил министерством иностранных дел, предшественник теперешнего Сазонова. Убийцей его высочества оказался какой-то гимназист с неприятной фамилией Принцип…»
Сфера иностранной политики всегда чужда была Петру Ивановичу, союз же с республиканской Францией вызывал у него негодование, он предпочел бы кайзеровскую Германию. Идеи Вильгельма и особенно его речи о желтой опасности восхищали Мартынова. И участвовать под водительством немецкого кайзера в грандиозной расправе над желтой расой, к чему призывал Вильгельм, было излюбленным мечтанием Мартынова, неосуществимость которого в настоящий; момент он с сожалением вынужден был признать…