Гукасов, подытоживая месяц стачки, сделал в газетах краткое, состоящее почти из одних цифр заявление от имени Совета съездов. Из этого заявления следовало, что рабочие потеряли два миллиона рублей заработной платы, добыча нефти упала с тридцати девяти миллионов пудов до девяти.
Цифры эти должны были внушить рабочим, что стачка «невыгодна» прежде всего им. Одновременно в журнале «Нефтяное дело», органе Совета съездов, появилась статья, в которой нефтепромышленники хотели доказать, что при продолжающемся уменьшении спроса на нефтяное топливо они не видят никаких оснований считать настоящую забастовку более грозной, чем забастовка лета прошлого года. «Запас продуктов хотя и меньше прошлогоднего, — констатировалось в этой статье, — однако настолько достаточен, что, если бы был беспрепятственный и правильный вывоз, внутренний рынок мог бы еще и не почувствовать результатов забастовки».
Но рабочие по-иному расценивали значение забастовки, и Мартынов, чихая последнюю прокламацию стачечного комитета, невольно соглашался с доводами своих врагов, — ведь по телеграмме Тимашева он чувствовал, какой удар нанесла забастовка.
«Забастовка затянулась, — писал стачечный комитет. — При содействии полиции и подкупленных банд нефтепромышленники давно ожидали ее ликвидации. Сперва они были даже рады: она подняла цены на нефть и на их бумаги. Но длительная забастовка разрушила их планы. Запас нефтяного топлива кончается. Отовсюду несутся жалобы. Волжское судоходство в критическом положении; целый ряд промышленных предприятий на краю гибели, многие железные дороги в затруднении. Паника охватила широкие круги капиталистов, на бирже становится тревожно.
При таких условиях наша победа обеспечена, если только мы твердо будем стоять на своих боевых постах. Это знают и видят наши враги.
И что же они делают?
Градоначальник разъезжает по рабочим кварталам и то кнутом и площадной руганью, то слащавыми речами агитирует за прекращение забастовки».
Да, Мартынову больше не сиделось у себя в кабинете. Теперь, получив сообщение о новой готовящейся сходке или предстоящем обыске, где предполагалось арестовать какую-нибудь группу забастовщиков, он спешил туда. Он и угрожал забастовщикам и уговаривал их. Он чувствовал, что в Питере, в Тифлисе им недовольны, и ему становилось жалко себя. Морщась, он поглаживал затылок, а обезьяна, передразнивая его, гримасничала, собирая лицо в морщинки, и Петр Иванович раздраженно кричал на свою любимицу: «Пошла вон, тварь!» Забравшись на шкаф, где чинно стоял «Свод законов», обезьяна сердито пищала, стрекотала и бросала в него ореховой скорлупой, которую хранила в защечных мешочках, а он, задыхаясь от жары, пил из стакана, где было больше вина, чем боржома.
Из Петербурга, из Москвы, из многих других городов направлялись деньги в забастовочный фонд. «Рабочая Россия заговорила в пользу нас и с замиранием сердца ожидает развязки начатой нами грандиозной борьбы», — заявлял в своей последней прокламации забастовочный комитет. И приходилось признать: забастовщики правы! В «Правде» печатали отчеты о поступлениях с заводов и фабрик и от отдельных лиц, помеченных инициалами. Мартынов издал приказ о конфискации сумм, предназначенных бастующим. Но суммы в фонд забастовки продолжали поступать. Агентура доносила, что у забастовщиков уже собралось до трехсот тысяч рублей, а проследить, как и к кому поступают деньги в Баку, было невозможно: промышленные и коммерческие операции шли не только через почтамт, но также через посредство банкирских контор и всяческих кредитных организаций и фирм. Охранка доносила, что деньги поступали из Тифлиса, из Эривани, из Батума, но донесения эти по большей части сообщали о денежных суммах уже после того, как они вносились в забастовочный фонд. Правда, через агентурную сеть удалось установить, что в Пятигорске, у железнодорожного служащего Бурбы, находились деньги, собранные для забастовщиков среди рабочих и служащих железной дороги и среди населения окрестных станиц и даже горных аулов. Упомянутый Бурба был арестован. Только спустя несколько дней бакинская агентура донесла, что эти деньги в забастовочный фонд привез с Северного Кавказа некий Науруз, черкес из Веселоречья, и передал через своего земляка Алыма Мидова, рабочего промыслов фирмы «Братья Сеидовы». Был арестован Мидов, уже ранее замеченный охранкой как один из активистов большевистской подпольной организации, но обыск у него ничего не обнаружил, а сам Мидов все отрицал: и связь с подпольной организацией большевиков, и связь с забастовочным комитетом, и даже знакомство с Наурузом, не говоря уже о поступивших к нему деньгах.