— Значит, до скорого свидания, — сказал Мешади. — Я ухожу туда, — он указал на крышу. — Не смущайтесь, здесь проходит кошачья тропа, соединяющая это место с моим домом, где меня сейчас караулят шпики, уверенные, что я отдыхаю после обеда. А вы оставайтесь здесь. Вот… — он указал на книгу, лежавшую на столе. «Шалыгин. Теория словесности» — было напечатано на ней. — Здесь есть материалы, о которых я вам говорил. Прочтите, они дадут вам представление о том, как мы живем и боремся.
Он подошел к окну и уже пригнулся, чтобы в нем исчезнуть.
— Как вы проводите вечера? — спросил он вдруг.
Константин пожал плечами.
— Есть у меня с собой несколько книжек по избранной мною специальности — по горному делу. Написал и отправил одну корреспонденцию в газету «Правда», впрочем, вы об этом, наверно, знаете. Один раз даже сходил в кино… на «Чуму в Тюркенде». Видели?
— Получил удовольствие, — ответил Мешади. — Кто они такие, эти Бородкин и Ханыков?
Константин рассказал.
— Да, искры пламени вырываются отовсюду, — проговорил Мешади. — Я как раз хотел вам предложить развлечение — сходить в наш азербайджанский театр, у нас есть и своя опера и своя драма.
— С удовольствием, — ответил Константин. Ему вдруг вспомнилось, как со своими тифлисскими друзьями, с Текле и Илико, он побывал в грузинском театре.
— Советую обратить внимание на драму нашего замечательного земляка Молла Насреддина.
— Но ведь Молла Насреддин, насколько я знаю, это вымышленный образ, своего рода народный герой мусульманского Востока.
— Старый Молла Насреддин был вымышленный. А у нас в Азербайджане он существует в виде почтенного Джалила Мамед Кули-заде, издателя журнала «Молла Насреддин». Нет, Молла Насреддин снова прошел по караванным путям Востока, высмеивая и обличая царя и шаха, мулл и шиитских и суннитских, беков и ханов, купцов и нефтепромышленников, русских помпадуров, иранских сатрапов и турецких пашей-самодуров… Наш Джалил Мамед Кули заде — человек знаменитый, и если будете в Тифлисе, найдите его. А пока побывайте на спектакле «Мертвецы», и, может быть, вы поймете и простите мою горячность, вы поймете, из какой ужасной тьмы рвется к свету наш народ.
Он сделал приветственный жест и скрылся, уходя по крыше.
Константин еще долго сидел в комнате, прочитывая одну за другой листовки и прокламации стачечного комитета и Бакинского комитета партии, просматривая богатые статистические и экономические данные, по которым можно было судить о политике нефтепромышленников. Ход великого сражения Константину становился все яснее.
Погрузившись в чтение, Константин не слышал, как хозяйка бесшумно открывала дверь и снова уходила. Потом она тихонько постучала в дверь. Он вздрогнул и вскочил.
— Ничего, не беспокойтесь, все в порядке, — сказала она. — Я хотела только спросить вас: может, вам удобно будет остаться здесь ночевать? Это комната моего сына, а он уехал в летнюю экскурсию, и здесь вы никого не стесните.
— Нет, спасибо, большое спасибо. — Он крепко пожал ее горячую руку.
— А то, правда, останьтесь, я велю подать вам ужин.
— Нет, нет, я пойду к себе в гостиницу. Спасибо.
Он ушел.
На следующий день вечером Константин пошел в театр. Деревянное здание театра было несколько приземисто, и невысокий зал, переполненный публикой, казался поэтому ниже. Константин сначала подумал, что в театре присутствуют только мужчины, но, приглядевшись, заметил женщин. В темных одеждах и покрывалах, они сидели рядом со своими мужьями, и только черные блестящие глаза их устремлены были на занавес, представлявший собой искусную имитацию восточного ковра. В театре господствовало настроение пристойности, тишины, и при тусклом освещении все это никак не настраивало на то, чтобы ждать увеселения. Да и какое увеселение? Шла пьеса Джалила Мамед Кули-заде «Мертвецы».
Занавес поднялся, и на сцене появился шейх Насрулла, главный герой пьесы, с крашеными бородой и ногтями. Он объявил, что будет воскрешать мертвых. И в сонном городишке, показанном на сцене, никто не усомнился в способности хитрого святоши поднимать покойников из могил.
Самые поступки приезжего чудотворца, казалось бы, должны были заставить людей усомниться в нем: обжора и растлитель малолетних, он никак не был похож на святого. Но он обещал произвести чудо воскрешения тем более смело, что знал: почтенным родственникам, казалось бы так безутешно оплакивающим своих покойников, воскрешение невыгодно — придется возвращать унаследованное имущество.