Новые друзья Константина всячески заботились о нем. Давид сводил его в серные бани и на Майдан, а Илико и Текле торжественно пригласили в грузинский театр, с ними пошла также Лена Саакян. Выбор спектакля определила Текле — «Христине», инсценировка рассказа писателя Эгнате Ниношвили. Текле стала громко вздыхать, едва поднялся занавес. Третий раз смотрела она эту пьесу и знала, что юной Христине ничего хорошего не предстоит; соблазненная полицейским сыщиком, она будет затравлена в родной деревне, тайком убежит в Тифлис и будет там втоптана в грязь. Не успевшей расцвести, суждено ей погибнуть от чахотки в тифлисской больнице…
Играли так хорошо, что Константин почти не нуждался в переводе, — социальная тенденция была выражена резко и остро. Пестрота одежды, легкость движений, мелодичность самих голосов придавали трагическому конфликту пьесы черты поэтичности и делали этот конфликт особенно убедительным. Стонам на сцене отвечали рыдания в зале, в антрактах публика собиралась в кучки, шло горячее обсуждение, споры. Участковый надзиратель в белом кителе стоял у входных дверей. Черноусый, чернобровый, очевидно грузин, он беспокойно вертел головой, — разговоры ему не нравились.
На обратном пути Лена рассказала Константину, что с первых шагов рабочего движения в Грузии возникли театральные кружки русских, армянских, грузинских, азербайджанских рабочих. Одухотворенные желанием помочь народу в борьбе за свои права, молодые актеры, сами в большинстве из рабочих, ставили пьесы в сараях, а то и под открытым небом, случалось, что и по частным квартирам.
Рабочий театр погасал, когда наступала реакция. Но едва вновь поднялось рабочее движение, ожил и рабочий театр. Оказывается, Илико и Текле познакомились когда-то в театре. Текле играла в пьесе Цагарели «Другие нынче времена», тут-то ее и увидел впервые Илико. Кто знает, если бы не начали один за другим рождаться дети, может ей суждено было бы выступить в роли Христине. Так сетовала Текле, возвращаясь из театра, и вдруг остановилась среди улицы и, плавно разведя руками, прочла предсмертный монолог Христине. Час был поздний, улица пуста, луна освещала цветущее круглое лицо Текле, слезы блестели в ее глазах… Илико лохматил волосы и поглядывал на Константина многозначительно и смущенно. Константин от души похвалил Текле и про себя подумал: «Как прекрасно это тяготение к искусству, которое не угасили ни домашние заботы, ни дети, ни нужда».
Право же, с неудобствами жизни, к тому же привычными, можно было примириться, имея таких хороших друзей.
Но когда эти друзья рассказали ему о том, что некоторые члены большевистской организации Закавказья пошли на сговор с меньшевиками и собирались принять участие в проектируемой осенью 1913 года областной конференции ликвидаторов, Константин не на шутку встревожился. «Ведь были же в Тифлисе оставшиеся верными партии товарищи?» — спрашивал он Лену. Она отвечала уклончиво. Первое время она внимательно приглядывалась к нему, и в связи с этой осторожностью его новых друзей Константину все вспоминалась аллегорическая история с приездом неизвестного родственника, рассказанная дядей Чабрецом, которого Константин теперь нигде не встречал. А потом Лена сказала, что товарищу Павлу — «амханаго Павле», как назвала она его по-грузински, — члену Тифлисского комитета партии, известно о прибытии Константина в Тифлис. На вопрос Константина, нельзя ли ему встретиться с ним, Лена уклончиво ответила, что амханаго Павле сейчас нет в Тифлисе.
То, что в трудных условиях, сложившихся в Закавказье, руководители партийного центра принимают некоторые меры предосторожности, было и понятно и похвально. Но ему надоело бездействовать и прятаться, — идет борьба за партию, а он из-за того, что Питер молчит и не дает ему указаний, словно вышел из борьбы…
Сон не шел. Константин соскочил с верстака и при свете луны взглянул на часы. Ему казалось, что прошло полночи, а не прошло и двадцати минут. Со времени прибытия в Тифлис он был в непрерывном нервном напряжении, мало спал и ел, да и зной этого долгого и все не идущего на убыль тифлисского лета мучил его.