Его разговоры были построены на жизненной правде. Он рассказывал о Темиркане, Гинцбурге, Манташеве и незаметно внушал мысль о хищниках банкирах и их сговоре с феодалами-помещиками, о разбойничьих союзах предпринимателей. Так приводил он своих слушателей к выводу о виновниках войны и к мысли о выходе из нее, революционном выходе: надо повернуть штыки против своих правительств.
У Константина не было при себе ни одной книжки или листовки, какая бы то ни было связь с партийными центрами была утеряна, но происходящие события сами подсказывали ему линию действия. И сейчас, как никогда, чувствовал он живую, неистребимо-глубокую духовную связь со своей партией.
Когда же из округа, а может быть, и из самого Петрограда пришло секретное циркулярное предписание немедленно откомандировать всех лиц, имеющих землемерное образование, в распоряжение военного министерства, под руководством Константина был уже целый кружок единомышленников. Слепой ход событий давал ему возможность осуществить то, о чем он даже и мечтать не смел.
За долгие месяцы своего пребывания в захолустном городке, где расквартирован был запасной полк, Константин не встретил никого из своих друзей или знакомых.
Но только стоило ему тронуться в путь, как во время стоянки поезда в Ярославле он, идя с чайником по перрону, увидел знакомого человека — это был Алеша Бородкин, один из постановщиков запомнившегося фильма «Чума в Тюркенде».
В длинной серой шинели, в фуражке с красным кантом и большим козырьком, Алеша шел во главе группы военных необычного вида — в кожаных куртках. У всех погоны, так же как и погоны прапорщика Бородкина, украшены, трафаретом автомобильных войск: два колеса и над ними крылышки.
— Разрешите обратиться, ваше благородие, — отдавая честь и с некоторой утрировкой вытягиваясь перед Бородкиным, сказал Константин.
— Я вас слушаю, господин вольноопределяющийся, — вежливо и мягко ответил Алеша, отдав честь, и, взяв Константина за правую, приложенную к козырьку руку, опустил ее.
Светло-серые добрые глаза Бородкина и смородиновые с веселой искоркой глаза Черемухова встретились. Бородкин застыл, пухлый рот его под белесыми усиками открылся.
— Вы, позвольте, Константин… Андреевич, кажется? Ах, да, боже мой, какая встреча! С Баку не виделись? Верно. Ребята! — обернулся он к «кожаным курткам», которые с интересом глядели на эту встречу. — Отыщите наш вагон и займите его. Когда все будет в порядке, пусть кто-нибудь на носочках добежит до буфета и доложит мне.
Разностройно и весело отозвавшись на приказание командира — чувствовалось по характеру этого ответа, что подчиненные любят прапорщика Бородкина, — команда ушла.
Бородкин, взяв Константина под руку, направился с ним в буфет второго класса, еще находившийся в «мирном» порядке, — аппетитно пахло жареным луком и супом.
— Баку… Баку!.. — и Бородкин покрутил головой. — Приятно подумать, приятно вспомнить. Как это давно было! «Чума в Тюркенде», а? Мы чуть в скверную историю с ней не попали. А ведь мы с Мишей вас вспоминали.
— А где он, кстати?
— О-о-о! Где он? — Алеша с торжественным видом неопределенно махнул рукой.
Они сели за столик, Алеша пригнулся к уху Константина и сказал:
— Мишка был прикомандирован к штабу Кавказского фронта — пригодились ему восточные языки — и здорово пошел в гору, я вам скажу! Ведь наша авторота тоже действовала на Кавказском фронте, я в Тифлис за реквизированными автомобилями прибыл и его там встретил. Какая экипировка, какие галуны! И уже поручик! Но встретил меня как брата, ей-богу! — И, снизив голос, Алеша добавил: — Очень англичан ругает. Получилось как-то так, что мы их на турецком фронте выручили и должны были с ними соединиться. А они, видать, не хотели с нами соединяться, отступили и поставили нас в невыгодное положение.
— Об англичанах уже давно сказано, что от них союзник страдает больше, чем враг, — сказал Константин.