— Э-э-э… голубчик… — услышал Константин брюзгливый старческий голос.
Так и есть, у самого входа в парк — скамейка, и на ней — генерал. Желтый, сухой старик щурится сквозь очки, пожевывая бритыми губами. Константин отбил шаг, промаршировал и вытянулся. И такое зло взяло. Зверски выкатив глаза, он так рявкнул приветствие, что ворона испуганно сорвалась с дерева и, каркая, тяжело унеслась куда-то влево. Придирчивый, строгий, но отнюдь не злой, скорее даже добродушный взгляд ощупал Константина — снизу, от начищенных сапог, вверх по серой, добротной шинели, аккуратно заправленной под пояс. Константин знал, придраться не к чему, — недаром, раньше чем выпустить из казармы, он был тщательно и придирчиво осмотрен и отделенным, и взводным, и самим господином фельдфебелем.
— Вольно, господин вольноопределяющийся.
«Разглядел все-таки старичок мой скромный белый с синим шнурочек по черному с золотыми буквами погону».
— Крепкий у вас голос, господин вольноопределяющийся. На большом плацу командовать будете, в большое военное начальство войдете, — иронически забурчал старик. — Решили, значит, посмеяться над генералом. «Дай поору, им, старым дуракам, только этого и нужно».
«Что делать? Опять руку к козырьку и: «Никак нет, ваше прииство»? Нет, уж лучше молчать, вытянувшись во фронт, — будь что будет!»
— Вы думаете, мне очень приятен этот ваш рев, от которого у меня и по сей час уши болят? Да нисколечко… Сидел я себе тихо и для пищеварения прикидывал в уме некоторые уравнения параболической теории. Приятно сидел. И вдруг бежите мимо меня вы. И сразу весь чудесный мир математический, где, в отличие от мира земного, все предопределено и закономерно, — все это фью-у-у-у. Вы притворились, что меня не заметили. Почему же я не сделал вид, что не замечаю вас? Почему? А потому, милостивый государь, что вы, кто бы вы ни были на миру, хотя бы знаменитейший ученый, но раз погоны на плечах — точка! Принадлежишь государю и отечеству! И вы не мне, голубчик, честь отдаете — мне на чинопочитание, если хотите, наплевать-с… Вы свидетельствуете еще, и еще, и еще раз свою преданность отечеству, готовность умереть за него, дисциплину свою, — хотя бы на месте моем сидел последний желторотый фендрик-с. И коли уж вы человек ученый, то должны понимать, что раз господь угораздил нас вступить в бой с таким врагом, как Германия, то мы можем одолеть его только при условии, если всем народом вот так соберемся — в-во! — и он поднял над своей головой довольно внушительных размеров кулак, облитый белой лайкой.
«Я бы тебе сказал, какая победа и над каким врагом нам нужна», — со злостью подумал Константин, но продолжал, не разжимая губ, как положено уставом, стоять истуканом, желая одного: чтобы этот странный генерал, для развлечения решающий в уме уравнения из высшей математики, скорее отпустил его.
Но генерал вдруг, точно из его тела вынули какой-то невидимый стержень, на котором он весь держался, опал, съежился и глотнул воздуха, как рыба, вынутая из воды. Потом, приоткрыв рот и обнажив желтые зубы, он беззвучно повалился на бок, хватаясь руками за воздух, — скамейка была без спинки. Константин едва успел подхватить его. Старик, при своем довольно высоком росте, оказался сухим и легким, как камыш, что особенно испугало Константина. В отчаянии схватив генерала за руки, Константин сделал ему искусственное дыхание. Вначале руки старика двигались совершенно безжизненно и легко, точно сложенные из дощечек. На четвертом приеме Константин с восторгом обнаружил, что в них появилась упругость, генерал вздохнул, подобрал отвисшую нижнюю челюсть, приоткрыл глаза и, освободив руку, поправил очки.
— Ну как, ваше превосходительство, лучше? — еще держа его под руку и наклоняясь к нему, заботливо спросил Константин.
— Еще бы не лучше, чуть руки не оторвали, — ответил генерал. Но в его ворчливом голосе слышна была благодарность.
Он встал со скамьи — и снова покачнулся, как бы от дуновения ветра. Константин снова испуганно схватил его под руку.
— Разрешите, я вас провожу, ваше превосходительство? — предложил Константин.
— Ну что ж, пожалуйста, голубчик, — разрешил генерал и сказал, словно оправдываясь: — Сына ранили, Митеньку… Написали из госпиталя — лежит в беспамятстве. Выживет ли? Не останется ли калекой? Война, знаете ли, словно упрощение сложного уравнения, величины исчезают с той и с другой стороны, быстро так: чик, чик, чик, раны, кровь, слезы, смерть. Чик, чик, чик — и уравнение решено, а?