И морщины на каменном лице Мусы чуть дрогнули, он доволен, недаром умер отец, не напрасно трудятся они с братом Али.
Брат Али, похожий на Мусу, но только более живой и веселый, не сопровождает его в это раннее время. Но не пройдет и часа, как он тоже с киркой и мотыгой появится тут. Старший сын Мусы, чернобородый рослый Элдар, поглощенный заботами о своей быстро увеличивающейся семье, давно уже считал эту возню с камнями занятием никчемным; второй сын Мусы, мечтательный и беспокойный Сафар, ростом и повадкой похожий на своего убитого дядю Хусейна, все шептался с двоюродным братом своим и сверстником, крепышом Касботом, сыном Али, и уговаривал его уйти из Старого аула на заработки.
При жизни деда Касбот, бывало, тоже выходил поворочать камни и гордился, когда слышал от старших скупое слово одобрения. Но после событий последнего года Касбот охладел к работе. Иногда он подходил к краю ямы, своими маленькими и, казалось бы, сонными синими глазами пристально наблюдал за тем, как работают его старшие родичи. Но стоило кому-нибудь из них окликнуть его, он тут же поспешно уходил.
Широколицый, русый Касбот явно пошел в породу своей матери — в Даниловых. Но многое ему передал и отец. Касбот, правда, как и Али, был миролюбив, никогда не прибегал к оружию. Но если его очень уж задирали сверстники, он пускал в ход увесистый кулак левой руки (был он левша) — тогда от удара обидчик, даже не застонав, валился на землю.
Касбот преданно любил своего дядю Хусейна, восхищался им и был у него на побегушках. После смерти Хусейна Касбот свои чувства перенес на друга его Науруза и на тетку свою, любимую сестру Хусейна — Нафисат.
Касбот был немногим младше ее. Ей исполнилось всего пять лет, когда она среди смуглых и черноглазых баташевских детей выбрала его, русого, синеглазого и румяного. С трудом она, пятилетняя, таскала трехлетнего увесистого бутуза, со всей серьезностью воображая, будто это ее сын. Касбот с детства привык, что Нафисат — это лучший друг и защитник его. А сейчас он с гордостью и радостью почувствовал себя ее другом и защитником. Нафисат ценила эту дружбу — на Касбота можно было положиться. Она рассказала Касботу о Наурузе и друзьях его и уверена была: в трудный час Касбот ей поможет.
Уныло и беспокойно показалось Нафисат в Старом ауле, когда она, как всегда, в конце лета вернулась с пастбищ. В каждой семье недосчитывались самых молодых и смелых: одни были убиты, другие томились в Краснорецкой тюрьме. Пусто и печально стало в Баташеве, как бывает в лесу после большого пожара. Во всех селениях, во всех родовых поселках молодежь бросала привычную работу и стремилась уйти на заработки куда-нибудь подальше. Даже свадьбы стали редки, и только из конца в конец долины слышны были печальные песни девушек в вечерний час, когда похожие на муравейник поселки отбрасывали лиловые тени на желтеющие поля…
Казалось, старое жилище, в котором веками жил народ, дало трещину и накренилось.
Со времени смерти мужа Хуреймат, передав все ведение хозяйства женам старших двух сыновей, занималась только маленькими детьми. Ее младшему сыну Азрету шел десятый год, но, кроме многочисленных внуков, у нее уже родился первый правнук. Как пастух со своим стадом проходит строго определенный круг, так она, окруженная более чем двумя десятками мальчиков и девочек, медленно шла по кругу, к концу дня возвращалась туда же, откуда начинала путь, — к родному дому. Она рассказывала обо всем, что видела; проезжал ли всадник — она говорила о нем и о его коне; переваливало ли облако через гору — она говорила о приметах погоды; бабочка, камешек, звук далекой песни — обо всем рассказывала она детям.
Посреди дня они непременно приходили на кладбище, — там, привязанные к надгробным, стоймя поставленным камням, паслись козы. Хуреймат с помощью старших девочек доила их и потом поила детей молоком. И, прикрыв лицо платком, тихо плакала у черного камня — над могилой мужа, а у белого — над могилой сына…
Однажды Нафисат, вся раскрасневшаяся, взволнованная, прибежала на кладбище. Она так бежала, что щебень взлетал из-под ее ног и тонкий платок, подарок Науруза, едва держась на голове, точно летел за ней следом. Еще издали, услышав ровный голос матери, она перешла на тихий шаг и подошла бесшумно.
Хуреймат сидела возле черного камня, на могиле Исмаила, и, впустив глаза на вязанье, не спеша рассказывала. Дети сидели тихо и не сводили глаз с ее губ. Лицо Хуреймат, которое она до крови расцарапала, оплакивая мужа и сына, стало заживать, и следы царапин превратились в новые морщины.