— Я объясняю это наличием в организме мужских особей большего количества йодистых веществ, в организме женщин. Ты как считаешь, Аполлинарий?
— Йодистых веществ? — невозмутимо переспросил Аполлинарий Петрович, взглядывая на выписку из кондуита так внимательно, как будто йодистые вещества должны были явственно выступить на бумаге. — Что ж, — сказал он шутливо, — возможно, что да, но возможно, что и нет.
Это была его обычная шутка, и оба супруга весело смеялись.
Когда Люда, смеясь, пересказала Ольге этот разговор, та с негодованием сказала:
— Это просто кретинизм какой-то!
Кретинизм? А ведь Люде все это казалось хотя и забавным, но симпатичным. Нет, подруги потеряли в Петербурге духовную связь, скреплявшую их дружбу в Краснорецке. Это заметил даже брат Люды Кокоша, который каждую неделю заходил проведать сестру.
— Вы с ней живете, как рыбы в аквариуме, — сказал он сестре в отсутствие Ольги.
И когда Люда недоумевающе взглянула на него, он пояснил:
— Ну, как живут рыбы в аквариуме? Как будто бы вместе: рядом плавают и рядом едят, но все-таки, с человеческой точки зрения, между ними никакого общения нет.
— Все это глупости! — сердито сказала Люда.
Но в этот момент вернулась Ольга, и разговор прекратился. Разрумянившаяся, со снежинками на волосах, в отделанном серой смушкой черном суконном жакете и серой шапочке, Ольга была привлекательна.
— Нельзя, Олечка, находиться совершенно вне моды, — внимательно оглядев ее, сказал Кокоша. — Знаете, при такой наружности…
— В ваших комплиментах, Николай Евгеньевич, как и в ваших советах по вопросу о моем костюме, я не нуждаюсь, — покраснев едва ли не до слез, резко ответила Ольга.
Раньше Кокоша на нее не обращал никакого внимания. Только совсем незнакомые девушки из чуждой ему среды привлекали его, а никак не Оля, подруга младшей сестры, которую он постоянно встречал в доме. Сейчас, в Петербурге, он впервые разглядел ее.
— В комплиментах, может быть, не нуждаетесь, — ответил Кокоша, — а вот насчет советов не грех вам меня послушать. Я, конечно, знаю, что у вас в Царской, — так называлась станица, откуда была родом Ольга и куда она каждое лето уезжала к родным, — эта мерлушка, может быть, и считается последним криком моды, но вы, когда проходите по Невскому, обратили бы внимание, что сейчас носят… Вам бы этакую шапочку «шантеклер»…
— Невский — это сток столичных нечистот, — сказала Ольга, — и естественное чувство брезгливости мешает мне окунаться…
— Ого! Вот это здорово! — сказал Кокоша. — А я, судя но вашим щекам, обветренным, как у дворника, думал, что вы много гуляете.
— В Петербурге есть места куда интереснее, чем Невский.
— И ты, Люда, так считаешь? — спросил Кокоша.
— Нам некогда, Коля, — виновато сказала Люда.
Кокоша прошелся по комнате, оглядел купцов и чиновников, развешанных по стенам.
— Да, девочки, — сказал он, обводя рукой безмолвные портреты, — я вижу, дела ваши плохи… Я вас упустил, и вы в Петербурге живете, как в нашей кавказской Чухломе. Я займусь вами! — сказал он с такой комической важностью, что девушки расхохотались. — Вот вы, Оля, высказали великолепное презрение к Невскому проспекту. Ну хорошо, допустим, у вас нет интереса ни к модным магазинам, ни к чарующим пирожкам из «Квисанны», ни к футуристам, к которым вы, как и полагается жителям Чухломы, чувствуете зоологическую ненависть… Ладно! Но, может быть, вы слышали, что недавно происходило на заводах Петербурга?
Девушки переглянулись.
— Забастовки в годовщину Ленских событий? — неуверенно проговорила Люда.