— Но как же так, Ольга Яковлевна? — сказал однажды Алеша. — Вот вы говорите: поток одиноких душ, никто друг друга не понимает, все живут каждый сам по себе. Но разве это так? Разве вы не знаете таких простых вещей, которые соединяют людей вместе, связывают? Что соединило меня и Михаила?
— Я не знаю, что вас соединило, — не сразу ответила Ольга, — не понимаю этого — вы очень разные. Да вот и мы с Людой были дружны, а теперь получается, что от дружбы ничего не осталось… Живем, как в аквариуме, — с грустной усмешкой сказала она.
— Что в аквариуме? — недоуменно спросил Алеша.
— Да это я так, пустяки… Ну, так что же это за петушиное известное вам слово, которым можно соединять людей вместе?
— Вот вы смеетесь — петушиное слово! И не одно слово! Слова! Есть такие страшные и сильные слова: нужда, голод, обида… Дай вам бог всего этого не знать.
— Неужели вы думаете, что я из какой-нибудь буржуазной семьи? — сказала Ольга. Она даже остановилась и в негодовании выдернула руку из его руки. — Мой дед и сейчас в тюрьме, а я…
— Да вы не сердитесь, Ольга Яковлевна, я ничего такого сказать не хочу. Я тоже вырос в семье вполне обеспеченной, а Мишка — даже в богатой. Но получилось так, что оба мы оказались выброшенными из родительских гнезд. Оба мы испытали на себе и голод и холод, унижение нищенства и то самое одиночество, о котором вы говорите. Об этом я с вами не спорю. Но я говорю, что люди в беде соединяются, сближаются, и тут начинаешь понимать, что значит друг.
— Какой же вам Михаил Ханыков друг, если он проповедует зоологический индивидуализм? — спросила Ольга.
— Э-э-э… Ольга Яковлевна, говорит он часто похоже на то, что вы сами говорите. Но что бы он ни говорил, я — то ведь знаю: такого друга-товарища поискать. Да и дело тут не во мне и не в Мише, тут надо шире брать. Разве вы не знаете, какие забастовки идут сейчас на заводах? Что соединило вместе тысячи этих людей и дало им силу? Разве они одиноки? Нет, Ольга Яковлевна, они не чувствуют одиночества, их души соединены, сплочены.
— Вы социал-демократ? — быстро спросила Ольга.
— Ну что вы, Ольга Яковлевна, какой я социал-демократ! Мне о политике думать просто некогда.
— Но ведь вы до нее додумались.
— А что тут особенно много думать? Жизнь сама наталкивает.
«А почему меня не наталкивает?» — подумала Ольга.
Как-то во время прогулки Алеша рассказал Ольге, что они с Мишей, возможно, уедут в командировку, в Баку.
— Тоже в Баку? — вдруг спросила Ольга.
— А кто еще туда едет?
— Нет, это я так. — Ольге не хотелось рассказывать, что в Баку собирается и Людмила. Ольга ничего не рассказывала Людмиле о своем новом знакомстве, и Алеша тоже ничего не знал о Людмиле. — В Баку так в Баку, — протяжно сказала она и замолчала.
Весь этот вечер Ольга прятала нос в воротник, говорила, что ей холодно, и отворачивалась от Алеши. На следующий день она не пришла на свидание к «Стерегущему» — обычному месту их встреч, и Алеша понял вдруг, как нужны ему эти встречи.
Спустя два дня он решился пойти к ней домой. Остановился у ее ворот, которых никогда не переступал. Потом вошел в тесный, сумрачный двор, обычный петербургский, и остановился в нерешительности. Он не знал точного адреса. Оля как-то сказала, что окна их квартиры выходят во двор. Но десятки оконных глаз со всех сторон насмешливо-высокомерно глядели на него. «Обратиться к дворнику? Как-то неудобно», — подумал Алеша. Возвращаясь со двора, он прошел как раз мимо того окна, заглянув в которое увидел бы Людмилу и Ольгу.
На следующий день Оля сама появилась у них: оказывается, она перенесла легкую простуду. Услышав ее резковатый голос, взглянув на раскрасневшееся лицо, Алеша с горечью подумал, что она совершенство и никогда не полюбит его.
Ольга же была раздосадована тем, что он, уезжая в Баку, не догадывается, как ей не хочется с ним расставаться.
На вокзале Алешу никто не провожал, так как вместо любовного объяснения между Ольгой и Алексеем происходили только любовные размолвки. А Мишу провожали четыре девушки — все четыре из одного магазина-конфекциона. И когда поезд тронулся, три девушки махали платками, а одна осторожно прикладывала платочек к глазам.
Людмила в белом халате, белой марлевой повязке и резиновых перчатках вот уже несколько часов «висела» над микроскопом, отводя глаза только для того, чтобы взглянуть на часы и занести в тетрадь скупую запись, состоящую из нескольких цифр.