Она вела наблюдение над чумными микробами, разведенными на том мутноватом студне, который называется агар-агар и является искусственной средой для выращивания микробов. Кургузые, ею самой окрашенные в темно-синий цвет микробы, по форме напоминавшие бочоночки, были почти неподвижны, да иначе вести себя они и не могли. Это была довольно однообразная картина, но Люда вела наблюдение с тихим и азартным чувством, похожим на чувство охотника, выслеживающего опасного зверя.
Прошел час, другой, и в сером свете утра стал уже проступать серебристый тон полудня. На небе не было солнца, но все оно светилось этим серо-серебряным неярким светом, какой бывает весною, наверно, только в Петербурге. Этот свет, вливаясь в огромные окна лаборатории, разбудил уснувшие цвета, заблестел в многочисленных стеклянных колбах и ретортах, преломляясь в них зыбкой радугой. Ничего этого Людмила не замечала. И вдруг, торопливо записывая в тетрадь свои наблюдения и взглянув на часы, чтобы точно обозначить время, Люда неожиданно встретила внимательный изучающий взгляд руководителя лаборатории профессора Баженова и поняла, что, пока она следила за поведением чумных микробов, ее самое наблюдали, взгляд был пристальный и, пожалуй, вопросительный.
— Что ж, Людмила Евгеньевна, не знаю, какой из вас будет врач-эпидемиолог, но лаборант вы уже и сейчас превосходный. А лаборант — это в нашем деле, как бы вам сказать, первый чин, ну, скажем, ефрейтор… Только вот работать следовало бы вам, дорогой ефрейтор, по всем правилам, в маске, а не в повязочке…
Людмила покраснела.
— Но Римма Григорьевна мне сказала, что эта культура биполяра совершенно безопасна.
Баженов покачал головой и вздохнул.
— А ну-ка, разрешите, — сказал он и, склонив над микроскопом свою продолговатую голову с сильно редеющими волосами, стал медленно и осторожно повертывать медно-блестящий винт микроскопа, приноравливая стекла для своего зрения. Он был в белом халате, из-за ворота которого выступал мягкий воротничок; пестрый галстук оттенял петербургскую сероватую однотонность его лица. Тонкий, правильной формы нос как бы нависал над губами, бритыми, сложенными в привычную усмешку, снисходительную и, пожалуй, ироническую; густые брови тоже нависали над светло-серыми, сейчас сильно прищуренными, небольшими глазами. Поразительно зорки были эти глаза, — едва ли больше булавочных головок казались его зрачки.
В отношении своих гипотез Баженов был очень осторожен. Он пуще всего боялся появления в печати какой-либо сенсации, а когда узнал, что брат у Люды газетный репортер, огорчился и даже одно время явно остерегался ее. Сотрудник лаборатории, которому Аполлинарий Петрович поручал тот или иной опыт, по большей части не знал, какое место этот опыт занимал в решении той проблемы, над которой работал сам Аполлинарий Петрович. Люде, недавно пришедшей в лабораторию, конечно, доверялись опыты, имеющие второстепенное и по большей части лишь контрольное значение. Но это ее не смущало. На них Люда училась. Ее интересовал самый процесс микробиологического наблюдения, и она с восхищением усваивала новые методы работы в лаборатории, — да и где еще она могла их усвоить, кроме как здесь? Сознание, что она служит возвышенной цели, хотя и неизвестной, поднимало дух, делало ее неутомимой. Самая атмосфера таинственности привлекала, и каждое слово похвалы радовало. Впрочем, все это было в характере Люды. На всю жизнь она запомнила первую школьную радость, когда в приготовительном классе на уроке чистописания похвалили ее старательно выписанные палочки. Такой же похвалы ждала она и сейчас, наблюдая, как Аполлинарий Петрович, оставив микроскоп, стал просматривать ее записи в тетради. Но он, отложив тетрадь, протер свои глаза, слегка покрасневшие от утомления, и неожиданно сказал:
— Итак, вам сообщила Римма Григорьевна, что эта культура биполяра безопасна. А в связи с чем она это вам сказала?
— Я пожаловалась, что у меня вчера голова болела, что в маску не хочется залезать, — быстро ответила Люда.
— При головной боли надо совсем освобождать от работы, — делая ударение на слове «совсем», сказал Баженов. — Лучше один день не посетить лабораторию, чем нарушать наши правила. Наши правила, Людмила Евгеньевна, — это все равно что устав для солдата. Любому новобранцу требования строгого соблюдения устава в мирное время могут показаться бессмысленными. Но когда начинается война, соблюдение устава спасает солдату жизнь и позволяет полководцу выиграть победу. Потому, дорогой ефрейтор, вам надлежит выполнять наши правила не рассуждая… Я уже говорил: если вы всерьез хотите работать в области микробиологии, вам следует научиться работать в защитной одежде, все равно как если бы это была обычная одежда. Понятно? — с оттенком строгости сказал он.