— Да, — ответила Люда.
Баженов кивнул головой и опять стал просматривать записи.
В лаборатории стало тихо, слышны были только часы, спокойно отбивающие секунды.
— Но как же это могло произойти, чтобы микробы биполяра потеряли вирулентные свойства? — тихо спросила Люда, склонившись над микроскопом. Спросила, как будто бы невольно высказала вслух то, о чем думала. В прямой форме задать такой вопрос профессору казалось ей дерзостью.
Баженов ничего не ответил, и Люде стало стыдно за слова «биполяр» и «вирулентный», которые она недавно узнала и которыми щегольнула. И она очень обрадовалась, когда Баженов ответил ей серьезно и просто:
— То, что произошло с этой культурой микробов, является событием большой важности, Людмила Евгеньевна. Я не буду рассказывать всю историю вопроса, попросите Римму Григорьевну, она ознакомит вас с материалами. Это вам будет полезно. Вкратце же могу сообщить следующее: культура этих чумных микробов была выделена мной из разложившейся легочной ткани женщины, погибшей от чумы. Это произошло четыре года тому назад. С тех пор бациллы поколение за поколением сменялись в стенах нашей лаборатории, сотни, если не тысячи морских свинок гибли от прививок именно этой, если можно так выразиться, марки чумного яда. Эту марку мы назвали штамм «ОС». После их гибели выделялись новые генерации бацилл и поступали под наблюдение. За эти месяцы вы сами наблюдали за поведением нескольких десятков поколений бацилл и ничего особенного не заметили.
Да и сейчас не замечаю, — сказала Люда.
— А между тем все время микробы этой культуры, которая у нас значится под наименованием штамм «ОС», непрерывно и постепенно изменялись, или, точнее сказать, мы, планомерно воздействуя солнечными лучами, постепенно изменяли их свойства. Морские свинки, получившие прививку «ОС», сначала умирали на второй или третий день, потом — на четвертый, пятый и так далее. Так удалось нам растянуть этот срок до месяца, до тридцати четырех дней, и вот, представьте себе, третьего марта сего года первая морская свинка выздоровела.
— Аполлинарий Петрович, неужто это новая вакцина?! — воскликнула Люда. — Новое оружие для борьбы с чумой?
Баженов внимательно и снова как бы вопросительно взглянул на ее раскрасневшееся лицо и усмехнулся.
— Торопитесь с выводами, дорогой ефрейтор… К сожалению, у нас со штаммом «ОС» все-таки совсем недостаточно проделано было опытов. Новое оружие! Хорошо, если бы так. Сейчас перед нами открываются некоторые возможности проверить это оружие.
Люда во все глаза глядела на Аполлинария Петровича. А он, выпрямившись во весь свой рост, щурился, глядя куда-то вдаль, словно за стены лаборатории.
— Аполлинарий Петрович, эти возможности дает нам вспышка эпидемии? — спросила Люда.
— Какой эпидемии? — приходя в себя, растерянно и сердито переспросил Баженов.
— Чумной, под Баку… Я знаю, Аполлинарий Петрович…
— Это вам Римма Григорьевна рассказала? — Аполлинарий Петрович от неожиданности опустился на стул. — Какое безобразие!
Он был лишен хитрости от природы, и простое предположение, что Люда сама догадалась о некоторых событиях, о которых ей не рассказывали, и что Римма Григорьевна в разглашении тайны совсем невиновна, не пришло ему в голову.
Было одно обстоятельство, которое помогло Люде догадаться о том, что от нее скрывали: два дня тому назад Римма Григорьевна с торжественным и благоговейным видом сообщила, что профессор Даниил Кириллович Заболотный, очевидно, переменит маршрут своей летней поездки: заедет предварительно в Баку, а потом уж отправится на родную Украину. За время работы в лаборатории Люда привыкла получать подобного рода сообщения о деятельности Даниила Кирилловича Заболотного, учителя и старшего друга Баженова. Так, она была осведомлена, что за эту зиму профессор дважды был простужен, что необходимость вторичной поездки его в Монголию на чуму окончательно отпала, что из Киева Даниилу Кирилловичу почитатели его прислали замечательные украинские вышивки.
Если наука заменяла в доме Баженовых религию, то главным глашатаем науки, ее пророком и подвижником был профессор Даниил Кириллович Заболотный.