Он владел самой богатой в городе коллекцией ковров. Они внесли по степам, лежали подлогами. Коврам изумлялся весь Баку, знатоки приезжали смотреть на них из других городов. Но эти ковры не могли удивить Шамси-племянника в то время, когда он из комнаты в комнату шел следом за вертлявой прислужницей, — мать и шестеро сестер его зарабатывали на хлеб тем, что ткали ковры и продавали их. Шамси, бесшумно ступая своими поношенными башмаками по коврам, узнавал темно-синие и багровые ковры из своих родных мест и более светлые здешние, играющие бирюзовыми, бледно-розовыми и нежно-желтыми, как цвет айвы, красками, — апшеронские, сураханинские, кубинские… Вдруг он остановился перед одним ковром с узором «бурма» — две спирали расходились по всему ковру, как ветвистые рога оленя, пересыпанные цветными звездочками. Такой узор мог быть выткан только в их семье. Звездочки как бы пронизывали его светом, этим ковер отличался от темных, излюбленных в Шемахинском и Геокчайском горных краях ковров и напоминал о том, что мать его происходила из Тюркенда. Ковер этот был подарен братцу Мадату, дядиному сыну, когда тот два года назад посетил их летом, — сколько пришлось тогда кур прирезать!
Вспомнив тут же о Тюркенде, о матери своей, Шамси-младший даже всхлипнул — и так громко, что служанка смущенно оглянулась на него. Он заторопился и догнал ее. Они шли мимо незнакомых и часто даже непонятных ему предметов, блещущих лакировкой и иногда выпиравших своими острыми углами. В одной из комнат на стене был нарисован белобородый старик, сидевший среди черных и рыжих, с бровями в ниточку, красавиц. В другой — по всему потолку от угла до угла тянулся караван среди зыбучих песков. В третьей — неправдоподобной величины цветы, лилии, лотосы, розы, раскрывали свои лепестки, похожие на огромные блюда…
Но вот прислужница открыла перед ним дверь и указала в полутьму — оттуда пахнуло удушливо и влажно. Юноша шагнул, наткнулся на другую дверь, толкнул ее и вошел в комнату, посредине которой блестел сложенный из разноцветных плиток бассейн. В бассейне плескался черноусый и лысый, волосатый и жирный дядя его Шамси.
— Аллах велит день начинать с омовения, — прохрипел дядя, лежа на спине и с помощью ног и рук беззвучно двигаясь по продолговатому бассейну. — У-у-ух!.. Райское блаженство, у-у-ух!.. Ну, говори, родич любимый, любимого младшего брата сын, что заставило тебя в час, когда черной нити не отличишь от белой, встревожить твоего дядю.
— О дядя, страшная беда случилась у нас в Тюркенде! — ответил племянник. — Вчера я пришел к нашим в Тюркенд, чтобы ночь и утро провести с матерью и сестрами, но меня не впустили в деревню. Тюркенд окружен полицейскими и казаками — там чума… В Тюркенде, у Сафи оглы — почтенная семья — все уже умерли или при последнем издыхании. Мулла говорил, что они поели барашка, укушенного змеей. Но вчера приехали русские лекари и сказали, что это чума. У меня был ожог руки, я три дня провел в больнице. Вчера только вышел и хотел попасть домой, но меня в деревню не пустили казаки и велели уходить. Но я не ушел, а пробрался поближе к нашему дому и позвал мать. Она услышала и крикнула мне: «Мышонок мой, беги прочь отсюда, в Тюркенде чума! Беги к благодетелю нашему, дяде, пусть он скажет, чтобы нас выпустили… Беги скорее, дядя все может».
— О-о! — закричал дядя, хватаясь за голову. — Чума-а-а!.. Отойди от меня, а-а-а, ты зачумленный!
Выскочив из бассейна и оставив после себя волны потревоженной мутной воды, дядя, голый, пустился бежать по своим покоям, оглашая их воплями.
Племянник некоторое время стоял неподвижно. Чума точно избрала его своим вестником. Он вспомнил, как испугалась в больнице та русская девушка, которой он рассказал о страшной и тогда еще неизвестной болезни в Тюркенде, и ему же суждено было принести весть о страшной гостье в дом своего дяди, до этого безмятежно спящий.
Не прошло и десяти минут — и ничего не осталось от сытой, размеренной жизни, которой жил дом Шамси Сеидова. По комнатам мелькали полуодетые фигуры, мужские и женские, раздавались вопли и причитания, из подвалов вытаскивались заплесневелые сундуки, европейские саквояжи, круглые и поместительные бакинские мафраши, старые и новые плетеные зимбили, и все это наполнялось едой и одеждой. На двор выкатили все имеющиеся в хозяйстве повозки и щегольской поместительный фаэтон с крытым верхом и открытыми боками, карету, две брички, фургоны… Шла быстрая запряжка. В фаэтон запряжена была знаменитая сеидовская дышловая пара, в карету — разномастная шестерка цугом. Буйволов впрягали в фургоны.