Незаметно для самого себя я становился все более взрослым, хотя, по правде говоря, мне не пришлось испытать юношества. Этот этап жизни просто прошел мимо меня.
Проходили день за днем — все было спокойно. Были даже возобновлены занятия по строевой подготовке, как в летних лагерях. Я же интенсивно восстанавливал свои небогатые навыки в печатании на машинке, выстукивая одним пальцем списки отличившихся солдат, старшин и офицеров батареи, представлявшихся к наградам.
Вацлав, как всегда, приходил с очередной порцией харчевого довольствия, выкрикивая: «А ну, подходи, кто совести не имеет!» Казначей Бурый тоже, как всегда, не выплачивал денежного довольствия, утверждая, что у него как в китайском банке: не пропадет, но и не получишь. Однако навещал он нас регулярно, как мне казалось, из-за имевшегося у нас трофейного рома. Его коварные намеки не исполнились: стоило нам выйти на берег Эльбы, как он выплатил нам все долги до злотого. Никто не был в обиде, да и зачем нам тогда были деньги? Мы были заняты другими делами.
Внезапно пришел приказ перенести огневые позиции батареи в деревню Грабув. Орудия размещаем на окраине, в густых садах. Сами располагаемся со всем фронтовым комфортом, в домах. Я взял на себя обязанности оборудовать квартиру для командиров. Квартира неплохая, с одним лишь недостатком: патефонные пластинки в доме оказались сплошь немецкими, а Хенрик их терпеть не мог.
Скоро в бой — я это чувствовал. Поэтому в беседе с воинами говорил о верности боевым знаменам наших отцов, о польско-советском братстве по оружию, об ожидавшем нас историческом марше на Берлин. Я говорил им о том, что они должны хранить в памяти такие эпизоды войны, как Подгас — деревушку на Поморском валу, в которой фашисты живыми сожгли более тридцати наших раненых солдат из 4-й дивизии, связав их предварительно колючей проволокой. Напоминаю им о вреде ненужного бравирования, легкомысленной неосторожности.
В один из солнечных дней я с утра отправился в батарею. Настроение было отличное, праздничное. Я с удовольствием предвкушал беседу с друзьями, особенно с Щепеком и Калибадасом. Я заметил, что оба они как-то посерьезнели, а если и переругивались между собой, то только для потехи окружающих.
— Вот, товарищ поручник, я и спрашиваю того взъерошенного, знает ли он, что такое по-немецки «форштейгель». Парень он вроде толковый, пороху нюхал, по-немецки кумекает… А это чудо-юдо отвечает, что не знает. А я тоже не знаю, потому что по-немецки только очереди из автоматов слышал, но ему говорю, что это столик так называется, на котором наш Хим-дым противогазы каждую неделю раскладывает и делает вид, что чистит их.
— Эх, Калибадас, Калибадас, и что из тебя только получится! — смеется в кулак подофицер из противохимической обороны, довольный тем, что ему на этот раз не очень досталось.
Калибадас добродушно протестует и шутливо грозит, что если так и дальше пойдет, то он застрелит Щепека, и вдобавок сделает это не обыкновенной пулей, а разрывной, потому что только такой пулей можно поразить Щепека.
Но Щепек не унимается:
— Товарищ поручник, вы сами видите, что я хотел сделать человеком этого неудавшегося потомка Адама и Евы, но он сам этого не желает.
Новый взрыв смеха.
Я смотрю на поле.
— А какая погода чудесная, а, ребята? — говорю. — Можно и сеять…
Тема заинтересовала всех.
— Утром еще туман был, но сеять и впрямь можно, — соглашается Кордняк. — А что? Плуги есть, бороны и лошади — тоже. Только вот где семена взять?
— А я доложу в дивизион, семена найдутся. Ну что, будем сеять?
— Будем! — хором отвечают солдаты.
— Землю жалко, ведь это наша земля, и она родить должна, — Меня все больше захватывала эта идея. — Вот победим, вернемся сюда, то-то урожаи будем собирать…
Мой энтузиазм передался остальным.
Домой я возвращался в радостном настроении, мурлыкая под нос песенку. Внезапно послышалось визгливое завывание транспортного самолета, который шел с грузом для окруженных немецких частей. Я бросился к пулемету, к которому были хитроумно пристроены колеса от тачки, благодаря чему можно было вести огонь из окопа практически во все стороны. Я схватил ленту, вставил ее в магазин, прицелился и вдруг почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав. Оборачиваюсь: за мной стоит Эдвард.
— Что с вами? — кричу.
— Не стреляйте, товарищ поручник. Не выдавайте себя. Сейчас тихо, спокойно, а так только себя раскроем… Извините, сам не соображаю, что делаю…