Подмоги было десятков шесть, не меньше. Самой разной. Простой люд с топорами да вилами, кметы в кольчугах и шеломах, даже добрая нечисть кое-какая — домовые, берегини, банники.
— Здравы будьте, — приветствовал всадник с окладистой бородой. Шапка соболем оторочена, ножны сабли в самоцветах — видно, что человек знатный. — Я Добрыня Никитин сын, дружину свою привел. Сказывают, ополчение вы собираете?
— Здрав будь, воевода, — сказал Финист, — собираем, да.
— Я Илейка, — поклонился детина-крестьянин. — Соседей да друзей созвал, сколько есть.
— А мы сами, — заявил один из домовых, — голос услышали и пошли.
Их впустили. Финист потер руки:
— Начинается! Не нарадуюсь, Баюн! Ах, Ящер всевластнейший!
— А может, они просто узнали, что терем взят? — предположил рысь.
— Или и то, и другое...
Корону Соловей, убегая, бросил. Финист ее спрятал в сундук. Еще успеется, рассудил он. Да к тому же, многие были за Ивана-Царевича. Что только ни рассказывали про него. И что он в царство Хидуш ускакал, а вернется оттуда на чудном звере олифанте. И что прячется где-то под самим Лукоморьем. И что нарочно позволил Соловью победить, план это такой, который простым людям с виду непонятен. И даже что его Правь избрала, и в назначенный срок он поведет рати Перуновы.
Разбойники, почуяв безвластие, попытались было отбить терем, но Финист утвердился там крепко. Да и соловейские без своего царя рассыпались на отряды, грызущиеся между собой. Ясный Сокол выслал рарогов, чтобы их все в Лукоморье отыскать и добить. К нему продолжали прибывать ополченцы. На окраинах города, где все еще засело много соловейских, люди сами начали восставать и убивать их. Те, кто в свое время от страха переметнулся к Соловью, спешно записались в рьяные сторонники Финиста. Слух, что лихой царь бежал, как заяц, разлетался быстро.
— Вернется, — говорил Финист, — рано победу праздновать!
Деревни вокруг Лукоморья вычистили быстро — нечисть оттуда, как маршал и предрекал, сбежала сама. На юге Ягжаль выторговала помощь от берендеев и вновь пошла на Китеж. Черномор вышел из лесов, тоже стал ополчение собирать вокруг себя. Иван-Царевич, если верить слухам, начал отбивать восточные земли — неужели-таки правда в Хидуше был?
Баюн ото всех предложений сделаться воеводой отказался. Шутка ли, чуть себя не угробил несколько раз — а тут ему еще и вверят кого-то! Да и где видано, чтобы кошачье племя стаями ходило? Зато мастер Левша, которого выпустили из темницы — попал туда еще при Горохе, за отказ уехать в «город мастеров» Оскалово — сделал Баюну особую бронь, легкую, плотно плетеную, как змеиная кожа. Поддоспешника под нее не требовалось — рысьего меха хватало.
Явился к Ясному Соколу и Федот-стрелец.
— С навами бок о бок — мне как саблей по сердцу! — говорил он. — Но я и не к ним, я к лукоморичам. А Финисту я престол занять не дам, пущай хоть сколько на него облизывается.
Вскоре пришла тревожная весть: западное порубежье опять пало. Богатыри Черномора все погибли. Сам воевода приказал своему ополчению отступать до Лукоморья — все равно по дороге полтора села, да и в тех разбойники похозяйничали еще когда.
— Соловей из Залесья елфов, мертвяков и кого только не привел! — говорил он. — Бунтовщикам уши прожужжал, что-де на востоке Навь захватила власть, хватайтесь за факелы. Все города, которые разбойники держат, призывает нас бить. Ох, крепитесь, русичи. Загноилось подбрюшье...
— Возвращение Соловья? — ухмыльнулся Волх, который все знал еще до того, как верховный нава ему доложился. Демон был сыт, боеспособен, и за это время еще немного увеличился в размерах. — Отлично. Отлично. Еще даже лучше, чем я думал.
Залесье, даром что маленькая страна, до восстания обладало собственным демоном — порождением старого Волха и какой-то местной твари. Некрупный он был, заморскому не соперник, зато хорошо кормленый, умный и непредсказуемый. Правда, от гибели это его все равно не спасло, и теперь вместо пекельного Залесья была выжженная пустошь.
Волх обвел эту пустошь взглядом. Ему опять приходилось думать, и это уже злило. Чтобы думать, есть верховный нава, а демону полагается быть большим и сильным. Залесье Заморью не угрожало никак. И ладно бы еще оно было очень уж богатым — так ведь полно и более жирной добычи. Больше полугода Дракулу душили, все силы бросили. В чем загвоздка?
Волх застыл. Пришедшая ему в голову догадка была довольно страшноватой. Однако, если она верна... Демон растянул пасть в довольном оскале. Кажется, он догадывался, чем может весьма неприятно удивить Вия. А пока...
Он прищурился. Пустошь обнимало нечто темное и рыхлое. Питаясь муками жителей поверхности, это существо раздулось, как колода. Демон видел силу страданий залесцев, текущую по жилам существа: сладкую, жгучую, заманчивую. Даже нечестно, что она досталась этому вялому никчемному слизню, а не напитала и укрепила его, Волха, могучее тело.
Демон ощерил зубы и текучим движением изготовился к нападению. Противник тревожно приподнялся, как ноздреватая бесформенная волна. По нему побежали желтые молнии.
Со стен Лукоморья сорвали флаг разбойников, но свои знамена Финист не вывесил, и снял их и с терема.
— Отступать нам некуда! — гаркнул он, расхаживая перед рядами своих разношерстных бойцов. — Позади Тридевятое!
— Раз все Тридевятое позади, то отступать как раз есть куда, — пробормотал Федот.
— Молчать!
Раньше Финист поостерегся бы такими словами бросаться, а сейчас — даже слышен одобрительный гул в ответ. Баюн скривился. Эх, подумал он, знали бы они, чему этим обязаны!
Он соскучился по бабушке Яге и беспокоился за нее, но новости с юга были вроде бы хорошие. Китеж — у русичей. Одно берендейское княжество за богатырок, еще пара просто не мешают, что уже неплохо. А вот у Финиста была неутешительная весть, которой он с Баюном поделился строго втайне.
— Сходил я к Горынычу в подземелья, — сказал он. — Вот же твари эти, Дадон с Горохом. Они его не кормили, так он теперь в спячку впал. Приходите, называется, берите нас голыми руками.
— Не поднимут Бармаглота, — убежденно сказал Баюн. — Так друг друга просто уничтожить можно, и никто не победит. Чудищ ведь не затем приручили, чтобы они бились.
Он был прав. Горыныч, джинны, драконы никогда еще не сражались. Только один-единственный раз Заморье спустило Бармаглота на Рассветную Империю — и еле его загнало обратно. Великие чудища, едва оказавшись на свободе, убивали и своих, и чужих, жгли города, пожирали людей, пока у них не заканчивались силы. Это было оружие, всегда хранимое в ножнах. Им угрожали, но не пользовались. Баюн думал, что если чудища вдруг перемрут, разницы никто не заметит. И все же страх уколол его от этой новости. Тридевятое привыкло считать, что непокоримо, пока у него есть Змей.
— Наверное, пока еще рано об этом загадывать, — сказал он Ясному Соколу. — Микки Маус с Аграбой возится.
По яблочку говорили, что два аграбских генерала сбежало из страны, недовольные тем, что принц Аладдин упорствует. Заморье вправду перерезало Аграбе торговые пути, и басурманам приходилось туговато, но давно уже все понимали — если начались такие бегства, военачальников просто подкупают.
Еще не приблизилась орда Соловья, а Финисту уже донесли: на севере ушкуйники повыбили разбойников, зато потом народ самих ушкуйников растерзал. Северяне по натуре своей неторопливые, долготерпеливые, зато если разозлишь их как следует — не будет пощады. Да и надежда в них зажглась, силы появились. Финист только покивал.
— Вот так и одолеем, — сказал он, — как в цепи звенья одно за другое цепляются. Чем больше побед, даже маленьких, тем больше людей в нас верит. Надо этих побед добиваться, а не просто пышно говорить. Лучше сейчас взять деревню, чем обещать целый мир через полгода.
— А еще говорят... — Гонец перешел на шепот и склонился к уху воеводы. Финист вытаращил глаза:
— Чего?! Да это же сказка, басня!
— Не басня, боярин. Своими глазами видели.
— Вот же черт... Нечего сказать, закинул ты мне аламаннской редиски в медовуху... Ладно, проваливай, не твоего ума дело.