Марья провела руками по лицу Федота. Тотчас морщины его пропали, волосы потемнели, нос картошкой сделался. Женщина прерывисто вдохнула и пошатнулась. Федот схватил ее за локоть.
— Больше не могу, милый. Иди быстрее, долго не продлится.
— Эх, где наша не пропадала... — Федот снова поцеловал ее, на этот раз в губы, и дернул за бечеву: пошли, мол.
У царского терема их остановили стражники, бердышами путь преградили:
— К государю нельзя!
— Я его животину привел. — Федот показал на Баюна. — Мне награда положена.
— Давай сюда. — Стражник потянулся к бечеве, но стрелец ее отвел:
— А почем мне знать, насколько вы честные? Я с ним три дня и три ночи бился, он меня чуть не сожрал, а сейчас — отдай, получи пятак на водку и под зад сапогом? Так не пойдет, добры молодцы, я его только самому Финисту на руки лично передам. Или сейчас как веревку сыму, и сами драться с вашим людоедом будете.
Баюн подыграл: зашипел, зарычал, лапой замахнулся, чуть-чуть стражника по сапогу не задев. Тот отдернулся.
— Да в рот тебе шпоры... Эй, Кузьма, Васька, Димитрий — проводите этих двоих до царя. И смотрите во все глаза, за рысью особливо!
На гладких, навощенных досках терема лапы Баюна оставляли влажные следы. Рысь про себя уже с жизнью простился: Федот Финиста прикончит или наоборот — так и так у бывшего советника шансов нет. А что ждет там, за порогом, неизвестно еще. Насколько его Волх выпил, насколько дух отяжелить успел — этого по себе не поймешь. Но Елена говорила, кончается все уже. Ждать не придется долго. Вот и двери, за которыми решится судьба.
— Здрав будь, царь-батюшка, — сказал Федот издевательски. — Добыл я хищника твоего беглого.
Финист плохо выглядит: похудел, бледный сделался, под глазами мешки. Вроде даже морщины лоб разрезали и вокруг рта пролегли. Про молодильные яблоки позабыл за бедами своими? Смотрит на Баюна бесстрастно, кивает.
— Веревку брось. У меня не сбежит. Деньги принесут сейчас.
Марья снайперифль Федоту тоже спрятала, сделала тростью златой. Глядит Баюн на эту трость и видит, что темнеет она, очертания оружия просвечивают. И Федот это тоже видит, начинает трость поднимать. Тут бы Баюну бежать со всех ног, но лапы будто примерзли. Финист вскакивает с трона, стражники шагают вперед. Бечева падает на пол, и стрелец уже подхватывает снайперифль второй рукой.
— Гори в аду, и барина своего туда забери, — сказал Федот и выстрелил.
Финист отлетел, ударился о спинку трона, ополз по нему на приступки. Одежда на его груди стремительно темнела, намокая. Охрана подняла бердыши. Федоту отсекли сначала руку, потом голову. Кровь брызнула на Баюна. Оцепенение с него спало, и рысь метнулся бежать, пролетев под ногами стражи. Но далеко он не убежал. Cапог прижал бечеву к полу, стреноживая Баюна за горло, так, что чуть шею не сломала веревка. Рысь лишился дыхания, в голове зазвенело, соленым отдало в носу и рту, а его уже волочили обрано.
— Ах ты п-падла вероломная!
Сталь сверкнула над Баюном, рысь зажмурился, но женский голос отдался в палате:
— Не трожь любимца моего!
Елена выступила прямо из пола, шурша необъятным своим платьем, и перехватила руку стражника. Бердыш рассыпался прахом, а рука почернела и ссохлась. Охрана в панике ломанулась к дверям. Последним удрал пострадавший стражник, прижимая к груди иссушенную кисть. Тишина пала, нарушаемая лишь тяжкими, булькающими хрипами Финиста, который в агонии скреб каблуками по доскам.
— Царевна! — Баюн вскочил и прижался к ее обтянутой бархатом, благоухающей цветами груди. — Матушка!
— Это я тебе благодарной должна быть, не ты мне. Вырвал ты Волху главное щупальце, и спали с меня самые большие цепи. Видишь, я почти уже здесь. — Елена помахала пальцами, которые слабо просвечивали. — Теперь ты только дождись. Не отходи от меня, рыцарь мой, сквозь тебя я теку, как река сквозь ветхую плотину. Вот-вот уже помажут меня на престол Тридевятого, а затем низвергну я и корону, и трон, чтобы никогда более не возвышалась над русичами тирания.
— Да я вроде немного сделал, — смутился Баюн. — Ну рассказал всем... Ну Федоту помог... Без Калина Калиновича ничего бы и не было.
— Сколько ты сделал — ты не представляешь даже. — Елена обняла его, мягко, успокаивающе. Стоны Финиста за ее спиной превратились в кашель. — Разве ты не понял? Буян. Баюн. Остров — всего лишь образ. Это от тебя зависит мое возвращение из плена Волха.
— И все остальные вернутся? Все, кого Волх погубил? Поднимутся в Ирий?
— Я обещаю... — начала Елена и вскрикнула. Огромная серая сова ворвалась в окно палаты и бросилась на царевну с выпущенными когтями. Красные струйки брызнули по нежным щекам Елены. Царевна кричала, пытаясь оторвать птицу от своей головы. Полетели клоки с мясом вырванных рыжих волос. Рысь прыгнул, но перья совы встопорщились, и слетевшая с них молния отбросила его под лавку.
«Не мешай мне!» колоколом ударило в голове Баюна. «Ты не знаешь, что происходит!»
— Кто ты? — Рысь понял, что голос принадлежит женщине. — Ты ведьма? Служанка Волха? Кем бы ты ни была, я не дам тебе убить царевну Елену!
«Слепец, безмозглый зверь! Елена Премудрая — это я!»
Конец, подумал Финист, на сей раз точно конец. Он уже ничего не слышал, а кашель его слабел и глох. Легкие были тяжелыми, чем-то наполненными, не дышащими. Раскаленные когти стискивали внутри, и с каждой волной боли Финист проваливался глубже и глубже в черную пропасть. Он помнил это ощущение, но тогда маршала спасли, вытащили из этой ямы, вынули осколки железа. Сейчас он уже был далеко за тем порогом, и помочь ему никто не мог.
Тогда, лета и лета тому назад, он был последним, кто остался. Он и еще несколько верных воевод, занявшие оборону в Речном доме. Маленький гарнизон против всей армии Бориски, осколок старого века. Финист думал, что будет больше, но со смертью Волха на сторону врагов перебегали целыми дружинами. Удалось собрать разношерстное ополчение, но мало кто из этих людей знал воинское дело.
— Это бесполезно, — сказал Финисту один из бояр. — Нас просто перебьют. Надо сдаваться.
— Я не сдаюсь! — прошипел маршал. — Я замолчу только с землей во рту! Я не предам владыку, даже мертвого!
Да и кто бы поверил в то, что Финист сдается? Ведь еще только два месяца назад он открыто призвал армию к мятежу и попытался низложить самозванца, пока тот был в отъезде. Маршал не мог сделать ничего меньше после того, как своими глазами видел Балора и Разящего, дерущихся за вожделенное сердце, которое еще билось у них в лапах. Как узрел душу своего повелителя, с воплем падающую в жерло пропасти, из которой нет возврата. Как вокруг молниеносно стало рушиться все, что воевода тьмы любил и защищал. Сердце Волха вздрагивало, истекая последними каплями в тела победителей, а Тридевятое корчилось в муках, тогда казавшихся предсмертными. На страну набросились со всех сторон, будто орда стервятников, грабя, убивая, уничтожая, насколько могли дотянуться. Счастливая, плясала Гроза на костях русичей, и лишь воля чужеземных демонов — прочь, не мешай, это наша добыча! — заставила ее скрыться.
После первого штурма, ничего не давшего, Бориска приказал бить по Речному дому из пушек, как будто тот был крепостью. Финист мог укрыться, но не стал — на нем одном все держалось, его дух не давал остальным струсить и заставлял продолжать, вопреки всей безнадежности этого упорства. Ядро пробило стену совсем близко от маршала, обломки камней ударили его в грудь и живот, чешуйчатая бронь разорвалась, и сталь глубоко врезалась в тело. Не будь при защитниках навьего лекаря, Финист был бы уже давно мертв.
Сейчас, подумал он, Мара опять меня нагонит. Я ненадолго ее обманул.
Ненадолго — но обо всех этих годах Финист ничуть не жалел. Он бежал из Тридевятого, потому что понял: героической гибелью ничего не добьется. Живой, он может отомстить. Мечта о мести поддерживала его, хотя были моменты, когда унижение и тоска становились невыносимы. Маршала будто сберегали для того дня, когда ему открылось, что жив и где-то укрывается последний из Всеславичей. О, как воспрял Финист тогда! Как, не покладая рук, начал выстраивать план воскрешения Тридевятого и Нави! Ему казалось, будто сам демон ведет его, хотя никакого влияния Финист не ощущал. И этот кот, явившийся к нему за ключами... Что-то в нем было уже тогда, может быть, готовность вступиться за Тридевятое, которая пропала даже у людей.