— Бросайте, чего там! Ждать будем.
Петр понимал, что бросить нельзя, нужно торопиться. И, подавая в люк колосник, прокричал:
— Вытаскивайте.
Солдаты приняли колосник, а затем подхватили под мышки Грушицкого.
Придя в санчасть на перевязку, Петр заглянул в стационар. Навстречу по узкому коридору торопливо шел Василий Воронюк. Он переваливался с ноги на ногу и что-то напевал.
— А, земляк припожаловал! — воскликнул он.
— Ты-то как сюда попал? — удивился Петр.
— Уметь надо! В руках, говорю, ревматизм, — так они меня из штукатуров к себе приблизили. На побегушках тут, вроде сбоку припека. Не за освобожденьицем ли пришел? — спросил Воронюк, хитро скосив глаза, и улыбнулся. Две складки подрезали его пухлые щеки. Петр коротко бросил:
— Нет, не за «освобожденьицем».
С тех пор они не встречались, лишь издали Петр видел, как Воронюк часто по вечерам важно сидел на скамейке возле санчасти и самодовольно улыбался. Он, видно, считал себя счастливым.
По дороге к Дарье Петровне Грушицкий вспомнил про это и не знал, как ему поступить: опять, как в прошлый раз, врать, бояться сказать лишнее слово или же раскрыть перед ней всю правду.
Дарья Петровна была во дворе, оттуда доносились редкие и слабые удары топора.
— А, это ты пришел, — увидев его, сказала она, тяжело разгибая спину. — Умаялась я, Петя. Наколоть не наколола, а пот градом. Что ж это я стою, гостя ведь речами не кормят.
— Спасибо, Дарья Петровна, разрешите мне топор.
— Еще что ты надумал, да нечто у меня руки отсохли. Не смотри, что пальцы скрючились, я привыкла. Васятка у меня никогда полена не расколол: все сама.
— Вот и плохо, Дарья Петровна, только топор дайте.
Петр снял тужурку и принялся колоть нарезанные чурки. Дарья Петровна ушла в избу. Вскоре она все же настояла на своем и усадила его за стол перед сковородой с яичницей.
— Садись и не обижай, чем богата, тем и рада. Ты у меня вроде за сыночка посидишь, — губы Дарьи Петровны задрожали и она спрятала их в конец платка. — Третий месяц, как не пишет. Что с ним и почему? Хоть бы словечко. Рос он у меня один, все я его поваживала. Что, бывало, захочет, то для него и было. Вырос он — тут я и спохватилась: какой-то не такой сын стал — и на работу его гоню, и учиться посылаю, а он заартачился — и ни в какую. Одна надежда у меня была, пойдет в армию — опомнится, к труду его приучат. Женщина я, Петр, неграмотная, сама бы начальникам об этом написала, да я не могу. К людям идти стыдно. Так ты уж приедешь и скажи, кто там над Васяткой командует, так, мол, и так, мать просит, чтоб помогли. Боюсь шалопаем вырастет.
Петр понимал беспокойство матери и был удивлен тем, что она, ничего не зная о службе своего сына, так верно угадала неладное. Растет же Васька шалопаем, скрывается за спины товарищей, выдумывает болезни и хитрит. Но рассказать Дарье Петровне всю правду он все же не решился: уж очень не хотелось наносить новую боль огорченной матери.
— Ну что вы, Дарья Петровна, — возразил он.
— Ох, Петя, чует мое сердце, не доглядела за ним, уж больно он хитрый. Мне вот стыдно признаться, да что сделаешь. А это вот гостинцы ему повези. — Она достала из стола зашитый маленький мешочек, вроде посылки, и когда вышли за калитку, подала ему. — Мать, скажи, жива, здорова, пусть не беспокоится.
Они встретились взглядами, и Петр виновато опустил глаза. Да, он был виноват, виноват потому, что молчал, хотя видел проделки Воронюка, знал его мысли.
«Эх, Васька, Васька, все равно не проживешь боком — не удастся. Только вот Дарью Петровну жаль», — думал он, возвращаясь домой.
Словно по команде, осветилась деревня, — зажглись окна. Яркий электрический свет разбил темноту, улица ожила, повеселела. Оглянувшись, Петр сразу не мог найти знакомой избы Воронюка, и только потом понял, что в этот вечер она смотрела ему вслед темными, опечаленными окнами.
НЕ ИЗМЕНИТЬ СЕБЕ
Часы показывали за полночь. Настольная лампа освещала чертежи. Осталось совсем немного, и можно вздохнуть облегченно: все, диплом закончен, кричи «Ура!» и готовься к защите. Но работа не клеилась. Сергей Иванович задумывался, отгонял одну и ту же набегавшую мысль, спрашивал себя:
«А что дальше? Инженером будешь? Значит, прощай прежняя должность. Замполитом остаться? Диплом инженера зачем?»
Ни то, ни другое он не мог вычеркнуть из своей жизни. Вспоминались ночное бдение у чертежей, зачеты, сессии. Вспоминались люди, события, радости и огорчения, все то, чему учился он, за что боролся, чего хотел все эти десять лет работы заместителем командира по политической части.