— Один киловатт-час, например, — говорил сержант Хлебников, — позволяет добыть 40 килограммов нефти, выплавить 100 килограммов чугуна, выпечь 90 килограммов хлеба, вывести в инкубаторе 30 цыплят. Да, да, тех самых цыплят, которых мы спасли. Но вот беда… — В глазах разговорчивого и влюбленного в свою специальность человека я заметил недовольство. — Сколько мы говорим, боремся, но некоторые солдаты еще не понимают, что лампочка горит днем над твоей головой — деньги, спираль на самодельной печке — тоже деньги.
Через минуту он вновь подобрел и говорил уже о том, что электрика, так же как и врача, многие знают в лицо в части, обращаются к нему за советом, а многие за помощью. Они убеждены, что человек этот способен оживить машины, дать тепло и свет.
Недаром электрики говорят: в наших руках «маленькое солнце».
СМЕЖНАЯ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ
Рядовой Ермишин второй год служил в хозяйственном взводе. На первом году, как только пришел во взвод, получил он в свое распоряжение гнедого мерина, сани, бричку и разный инвентарь. Ермишин — низкорослый, круглый, безбровый, точно ему еще в детстве забыли подрисовать брови. Белые непослушные волосы топорщатся, и никто до сих пор не знает, на какую сторону он зачесывает чуб. Сегодня — на правую, завтра — на левую. Кашлянет кто-нибудь сзади, а у него все волосы так и вспорхнут, поднимутся. Гребнет тогда он по ним пятерней и уложит набок.
По характеру Ермишин — тонкой души человек, заботливый и внимательный. Выходил своего мерина, откормил его так, что он стал гнуть дугой шею и пританцовывать на месте. Домой Ермишин не писал, что он служит на такой должности, да и к чему: пойдет по деревне слух, что Микола служит конюхом. Да и здесь на эту должность он попал случайно. Еще тогда, в карантине, к ним прибежал прапорщик Свирин, хозяйственник, и взмолился:
— Выручайте, товарищи! Кто может мерина выходить, совсем загнал один друг, чтоб ему ни дна ни покрышки. А? Ну?
Солдаты в недоумении попятились: ехали служить в ракетное подразделение, а тут — на, иди конюхом! Прапорщик, однако, не уходил, сдвинул на затылок фуражку и досадно крякнул:
— Да нет, вы понимаете, картошку на кухню и то привезти надо. Так? А завтра что я буду делать? В колхоз за молоком надо ехать, детвора ждет. Ну, молодцы, кто отважится? А? Кто из вас с лошадьми дело имел?
Ермишин представил, что мерин тот стоит теперь голодный, без корма, в нечищеном стойле или хуже того: грызет ясли. Жалко стало мерина, дрогнуло у него сердце, а тут сзади кто-то подтолкнул под локоть.
Так он и остался в хозвзводе. Целыми днями Ермишин разъезжал на гнедом трудяге Васильке от столовой к складам, от складов к сараям. Подвозил дрова, продукты и даже работал «налево». Эта работа заключалась в том, что он по просьбе кого-нибудь из жителей городка подбрасывал дровишки. На обратном пути, проезжая мимо детворы, он сажал ребятишек в сани и с шиком прокатывал по всему городку. Исполнял он свои обязанности с полной ответственностью, так, как это и должно быть в хорошем хозяйстве.
Утром, как только вставал, спешил к Васильку, скоблил его, чистил. Отовсюду шли с заявками, во-первых, приходил дежурный по кухне и просил подбросить продукты со склада, потом кто-нибудь из хозяйственников, так что рядовой Ермишин чувствовал себя всегда на видном месте.
— Не все разом, поперва на кухню отвезу, а потом и до вас приеду.
— Может, по дороге прихватишь заодно?
— Не могу, сказал, не могу, значит, не могу, губить мерина не дозволю.
— Совсем обюрократился Ермишин, — незлобиво говорили вслед.
Василек шел мелкой рысью, довольный тем, что ему удалось размять толстые ноги. Он гнул под грудь голову и водил темными сливовыми глазами, как настоящий рысак. Ермишин сидел в передке важно, все время тпрукая и натягивая ременные вожжи. Солдаты встречали его появление веселыми криками. Он же либо принимал важный, независимый вид, либо отшучивался, стараясь не уступать в злословии. Увидев своего прапорщика, он натянул вожжи и произнес:
— Тпрууу, Василек! Здравия желаю, товарищ прапорщик. Сидайте, трохи подвезу.
Прапорщик хотел было отказаться, однако взглянул на Ермишина, на его умоляющий вид и прыгнул в передок через оглобли.
— Не брыкается он у тебя? — спросил прапорщик, отодвигаясь назад.
— Ни-и, он смирный. Можно, сказать, ученый. Все понимает. Каждая скотиняка и та душу имеет. Вот у меня и кнут есть, а я ведь ни в жизнь коня не трону. Покажу — и порядок.