И все же трудностей еще хватало. Некоторые солдаты, сержанты после периода слабой требовательности с трудом привыкали к соблюдению строгих уставных положений. Так называемые «старички» претендовали на какую-то особую привилегию. Были и другие пороки, которые, хотя и не бросались в глаза, но изнутри подтачивали уставные порядки.
Вопрос укрепления воинской дисциплины капитан решил предложить обсудить на собрании офицеров. А чтобы разговор был конкретным, просмотрел все служебные карточки, выписал поощрения и взыскания личного состава, кто и когда их объявил, и стало ясно — на обе ноги, как говорится, хромает дисциплинарная практика.
Слабее всех работал в этом направлении лейтенант Критинин. Он никого не поощрял и никого не наказывал.
— Как же так, товарищ лейтенант? — спросил капитан Жбаков. — Неужели у вас некого поощрить? И нарушители вроде имеются…
Лейтенант не знал, что ответить. Потом сознался: не задумывался об этом раньше.
— Товарищи офицеры, так дальше не пойдет. Воспитание — процесс творческий. Главную роль должен играть командир. Если же он остается в стороне, значит, теряет в собственном авторитете, вольно или невольно проявляет безразличие к интересам своего коллектива. Вам это горько слышать, а мне еще горше говорить. Но мы, коммунисты, не имеем права мириться с недостатками, допускать отступления от уставов.
На другой день такой же разговор командир роты повел с сержантами.
В коллективе постепенно налаживались уставные взаимоотношения. У людей появилась уверенность в своих силах. Прослужившие более года солдаты поняли, что не может быть и речи о каких-то привилегиях перед новичками, что задача их — учить своих младших сослуживцев мастерскому владению техникой, передавать опыт, показывать пример в службе.
Так говорил им командир в беседах, на комсомольских собраниях, на подведении итогов социалистического соревнования. Да и в ходе Всесоюзного Ленинского зачета с них спрашивали вдвойне — и за себя и за товарища, находящегося рядом.
Повысилась также активность коммунистов. На партийных собраниях в решении основного вопроса — обеспечения надежной связью обслуживаемых подразделений — они вскрывали недостатки, вносили свои предложения. Кандидат в члены КПСС ефрейтор Солоха как-то принес и показал капитану Жбакову альбом. В нем активист разместил фотографии солдат, под которыми были выписаны взятые ими обязательства. Теперь заполнена и последняя, тогда пустующая графа. Она свидетельствует о том, что слово у военных связистов не разошлось с делом.
А секретарь партийной организации старший лейтенант Баранников предложил, чтобы в конце каждого месяца командиры взводов проверяли личный состав друг у друга. Это поднимало роль оценки, ее значение. После первой такой проверки солдаты толпились у оценочных листов, вывешенных в Ленинской комнате.
Приходившие в роту командир части, начальник политотдела не скупились на похвалу. По заслугам поощряли солдат, сержантов, офицеров. Говорили и Жбакову добрые слова.
Но сам-то он испытывал волнение. Предстояла всесторонняя проверка, сдача на классность. А когда нагрянула комиссия, Сергей Семенович понял, что теперь не столько от него, сколько от каждого зависит оценка роты по боевой работе, внутреннему порядку, дисциплине.
В те дни солдаты вновь увидели в руках командира курительную трубку. Поняли, достал он не случайно. Волнуется.
Но когда отвечали в спецклассе, несли боевое дежурство, выступали на политических занятиях, рвали финишную ленточку на кроссе, он оставался в стороне, и только огоньки в его черных глазах выдавали большую радость. Он радовался за сержанта Голодинского, ефрейтора Солоху, младшего сержанта Ширанса, сержанта Минибаева и многих других воинов разных национальностей, коммунистов и комсомольцев. Это они завоевали роте высокое звание отличной. А то, что в этом был и его труд, нелегкий, упорный, преодолевший у людей неверие в свои силы, он в эту минуту просто-напросто забыл. Он привык славу делить на всех.
ЕСЬКА
Весь день с тополей летел пух, теперь он осел, запутался в траве, ветер согнал его к обочине дороги, и в темноте казалось, что это лежит спет. Над городком висела сумрачная тишина. Слышно было лишь, как за лесом, точно на краю земли, тревожно вскрикнула электричка и, плавно перестукивая колесами, покатилась, будто под гору.
Еська Ерошин сидел на перилах веранды, а я мыл пол. У моих ног стоял помятый тазик. В нем плавала тряпка — кусок старой гимнастерки, должно быть, рукав. В темной и густой воде играли лунные отблески, и она казалась черной, как нефть.