Андрей не мог возразить ничего сержанту. По-своему Журов прав. Однако, какое ему, Сергиенко, дело до всех, у него — голос. Ребята, с которыми он выступал по вечерам на эстраде в санаториях, советовали не быть «лопухом», а сразу устроиться кем-нибудь при клубе, там служить можно. Надо, дескать, понимать: не у каждого такие данные.
В общем, Сергиенко уверовал в свое особое предназначение и до сих пор не мог примириться с своим положением. Другие рвутся на тренировку, а ему — нож острый. Говорить об этом он никому не говорил, но и с сержантом не хотел во всем соглашаться.
— Какие уж тут роли! — продолжал он разговор. — Чтобы сыграть роль, надо в нее вжиться. Как актер на сцене. А это уже искусство. Но зарядить, разрядить пусковую установку — разве это искусство?
— Вот что, Сергиенко, не будем философствовать. Я тоже кое-что слышал о системе Станиславского. Не спорю, в роль надо вжиться. Давайте и начнем вживаться. Завтра кросс, вот и покажите себя.
Андрей ожидал все, что угодно: и упреков, и наказаний, но только не этого. От такого предложения его даже покоробило. Но, когда стоял вместе со всеми на старте, подумал: «На слове поймал, ну, что ж, посмотрим…»
Сержант Журов бежал легко, под ногами шуршал шлак, за спиной кто-то сопел. Оглянувшись и увидев совсем отставшего Сергиенко, Журов сбавил темп, поравнялся с ним.
— Четыре круга прошли… Руками, руками работай.
— Го-орит внутри!
— Пройдет, мертвая точка.
Сергиенко бежал трудно. На пятом круге у него пересохло в горле, хотелось остановиться и перевести дыхание. Но Журов утверждал:
— Не сдавайсь, не сдавайсь, Сергиенко.
Потом он схватил Андрея за руку и потащил к финишу. Сергиенко еле успевал перебирать ногами, пытался вырваться, однако силы были неравны: его несло боком вперед, точно лодку бурным течением.
После этого кросса у Андрея болели ноги, и он не разделял радость Ахмадалиева, когда их расчету поставили «зачет».
— Молодец, Андрей. Я думал, опять плохо. Молодец, выдержал! — говорил Бахадир и сиял, как солнце. Но Сергиенко остался при своем мнении: бегать кроссы, заряжать пусковую установку — не его занятие. Очень уж уставал он к концу дня.
А время летело быстро. Осень безжалостно оголила лес, начались метели. Весь январь стартовики расчищали установки, ладони горели от набитых мозолей. Наконец-то небо очистилось, и ракетчики по вечерам занимались в спецклассе.
Как-то сержант Журов разыграл целый воздушный бой на доске. С пусковых установок стартовали ракеты, маневрировали за облаками и гибли самолеты «противника», а внизу, у самого леса, дымили заводские трубы. Ахмадалиев и Сергиенко тоже втянулись в эту игру. Журов усложнял ее. На доске появились новые формулы. И вдруг Журов спросил Сергиенко:
— Как, по-вашему, о чем думает человек в минуту смертельной опасности?
Андрей пожал плечами:
— Наверное, как пишут в романах, обо всем сразу… О любви.
— Может, и о любви, — сказал Журов, отойдя к окну. — Но я восхищаюсь силой духа людей, которые перед смертью верят в свою цель. Тот же революционер, ученый Кибальчич. Он знал: ночью за ним придут стражники и он в последний раз увидит клочок неба. И все же в последние часы жизни он рисовал ракету.
Минуты две в классе стояла тишина, только взволнованный Бахадир что-то шептал на своем языке и с ожесточением тер доску. А когда они ложились спать, сказал Андрею:
— Отец пишет: «Хорошо, сынок, служи, не позорь меня». Он артиллеристом был… Эх, жаль, не напишешь, что я — ракетчик. Он всех бы друзей обошел, всем рассказал…
Перед днем Советской Армии и Военно-Морского Флота в дивизион приехала рыжеволосая, в очках девушка. Члены комсомольского бюро долго совещались с ней. Потом сержант Журов пришел на кухню, где Сергиенко мыл пол, и посмотрел на него так, что Андрей подумал: «Письмо, кажется, несет». Но сержант сел на табуретку, обвел взглядом столовую, сказал:
— Бюро сейчас было. И о вас шел разговор. Дело вот в чем. В соседнем совхозе будут открывать памятник погибшим в этих краях воинам. Здесь фронт проходил. Имена погибших комсомольцы установили. Так вот, концерт нам нужно дать. Как, споете?
Андрей отжал тряпку, улыбнулся.
— Конечно, спою!
В праздничный февральский день солдатский строй промаршировал по широкой улице поселка. У монумента уже стояла грузовая, обитая кумачом машина. К ней со всего поселка стекались люди. Ребятишки крутились вокруг солдат.
Митинг открыл директор, затем говорила учительница. От имени ракетчиков выступил Журов. И вот ударил барабан, с монумента упало покрывало. Он, точно граненый штык, вознесся в небо. На сером граните были высечены имена тех, кто погиб в этих местах. Принесли живые цветы, мужчины обнажили головы, стало тихо. Но вдруг одинокий, как стон, вырвался женский голос.