— Кавэлла бар ах-нет, — выругался Каин, судя по тону, уже относительно очнувшись. — Щиплется-то как. Больно.
— Так тебе и надо! — позлорадствовал я. — Надеюсь, ты чувствуешь ту же боль, что и мое тело.
— Нет. Это у тебя боль внутри: тело ломит да голова трещит слегка. Пустяки. Скоро пройдет. А вот у меня щиплется что-то извне.
— В смысле? — не понял я, наконец-то приняв сидячее положение.
— В прямом. На меня что-то снаружи давит, и, кажется, это магический барьер.
— Ну-у… Защита, может, какая. У той красотки в спальне. От воров.
— Отнюдь нет… — сказал Каин совершенно нормальным голосом, видимо, полностью придя в себя. — Такие барьеры ставят в камерах для особо опасных преступников. Чтобы не магичили.
На этот раз выругался уже я:
— Ты во что меня втянул вчера? Повеселились, ничего не скажешь.
Внезапно меня осенило:
— Слушай, а ты не убил ее случаем в конце игрищ? Возможно, нас из-за этого замели.
— Да вроде нет… — задумчиво протянул сожитель, по ощущениям явно прислушивающийся к чему-то, и тут до него дошло:
— Что?! Да ты сдурел совсем. У меня другие цели были.
— Да кто тебя знает! Хренов трехтысячелетний старикан. С чего еще вдруг нам приходить в себя в камере для преступников? — возмутился я. — Вместо постели с чертовой девушкой. Да когда же уже глаза привыкнут, черт вас всех подери! Дайте свет, сволочи!
— Секунду… — зашуршал Каин. Перед глазами поплыла рябь, а мир подернулся серой пеленой. — Так лучше?
Проморгавшись, я осмотрелся. Мир окрасился в черно-белую цветовую гамму, как на старых фотографиях.
— Да, лучше. По крайней мере теперь хоть что-то видно.
Шершавые каменные стены, простенький грубо сколоченный топчан у стены да ведро в углу заместо выгребной ямы. Окон нет. Массивная на вид, скорее всего железная дверь, окованная толстыми металлическими полосами. Настолько плотно подогнана к косяку, что из щели под ней не пробивается ни единого лучика света. Теперь понятно, почему такая темнотища.
— Нет, я так больше не могу, — прошипел Каин. — Щиплется. Больно и неприятно. Надо исправить. Сейчас мы силовые потоки ка-ак замкнем.
— Вот это вот «ка-ак» мне явно не нравится. Может, не надо? — предчувствуя что-то нехорошее, жалобно спросил я.
— Надо Федя. Надо! — пробубнил сожитель, явно взяв это из моей памяти. — Вот эту линию сюда, этот стопор туда… Ап!
Массивная тяжелая дверь с легким хлопком вылетела из пазов в коридор, словно лист на ветру. Внезапно на тело навалилась слабость, а по перепонкам ударило звуковой волной настолько сильно, что в ушах зазвенело, как при контузии. По глазам ударил яркий свет, окончательно дезориентировав мою бедную тушку. Полностью ослепший и оглохший, я замер на месте, пытаясь проморгаться и прийти в себя.
— Ой, извини. Откат сигнализации пришлось заземлить внутрь твоего тела. Сейчас, подожди, ночное зрение уберу… Да будет свет!
— … анный… дак! — заорал я, как только способность слышать стала возвращаться ко мне. — «Ап!» у него видите ли. А если бы дверь внутрь вылетела?
— Ну не вылетела же, — невозмутимо хмыкнул внутренний голос. — Поднимай свою задницу и валим отсюда, пока стража не сбежалась.
По стеночке выползя из камеры, я попытался разглядеть что-нибудь сквозь плавающие перед глазами мутные круги. Получалось плохо: моргая от яркого света, невольно оступился и тут же вляпался во что-то влажное, густое и липкое. Не оставалось ничего, кроме как выругаться:
— Из одной лужи в другую…
— Хотя нет, не сбежится стража! Уже… не сбежится, — обрадовался Каин. — Но все равно валим. Потом разберемся, как мы здесь очутились.
Проморгавшись и привыкнув к яркому свету, я увидел, о чем говорил мой сожитель. Меня замутило, когда я осознал, что сероватые комки неподалеку — это вовсе не пыль и не грязь, и даже не отрава от грызунов.
— Ты долго будешь на это пялиться? — возмутился внутренний собеседник. — Обычные человеческие мозги — не видел что ли ни разу? Подумаешь, размазало пару патрульных дверью по стене, да крови из них вытекло… пару литров… Эка невидаль. Рвем когти.
— Рвем, — согласился я, с кряхтеньем поднимаясь на ноги. — Месть — это то блюдо, которое лучше подавать холодным.
Коридор темницы был стереотипным до тошнотворности: стены, выложенные из грубо отесанных каменных блоков, светильники в держателях, висящие на одинаковом расстоянии, изредка — двери в камеры. Переведя взгляд на руку, я выругался: она вся была измазана… чем-то красным.