— Председатель ревсомольской ячейки Данигай и председатель партийной ячейки Самбу требуют немедленно расследовать дело и наказать виновного по всей строгости закона, — сказал Балбар.
— Лодой за заслуги по укреплению строя и религии богдо-хана по указу Великого был награжден званием бээса, которое должны наследовать его потомки из поколения в поколение. И если вы его сурово покараете, "покорные" возьмут верх, тогда они и вовсе сядут всем на голову. Вот вам еще один довод, — возразил Балбару князь-председатель, как теперь именовался Лха-бээл после изменения званий в учреждениях нового государства.
— Мы как раз и хотели об этом посоветоваться с вами, — старый чиновник подобострастно сложил ладони и согнулся в низком поклоне. Он, разумеется, ни единым намеком не выдал, что получил от Лодоя крупную взятку — слиток серебра в пятьдесят лан.
Еще до начала следствия Лха-бээл тоже получил от Лодоя пятьдесят ланов серебра, а после того как он был выпущен под залог, добавил золотой слиток с хадаком.
Лха-бээл пристально глядя близорукими глазами на старого чиновника Балбара, сказал:
— Вас, Балбар, мы знаем как старого законника. Скажите, что можно предпринять при создавшемся положении?
— Мы с управляющим Гомбо думаем сделать так, чтобы и волки были сыты и овцы целы.
— Что же?
— Я, ничтожный раб, — извивался чиновник, — осмеливаюсь по моему невежеству предложить вот что. Свидетели видели, как почтенный Лодой ударил этого щенка? Видели. Но они видели все это издали. Могли они слышать на таком расстоянии, из-за чего Лодой поссорился с Чулуном?
— Так-так, — Лха-бээл начал догадываться.
Ободренный судейский крючок продолжал:
— И вот мы решили: Лодой-бээс должен показать, что Чулун богохульствовал, оскорбляя богдо-хана, главу церкви и государства. Красные считаются с чувствами верующих, они величают богдо-хана монархом, хотя бы и с ограниченной властью, признают его главой желтой религии. По законам автономной Монголии — а они пока по отменены — кощунственное оскорбление богдо-хана подложит строгому наказанию. Помните, одного богохульника даже предали смертной казни! Всем известно, что Лодой за свои заслуги был награжден званием базой. Вполне естественно, что, услышав, как поносит богдо-хана, этот почтенный человек в пылу гнева ударил Чулуна. Удастся так повернуть всю эту историю — тогда мы сможем кое-что сделать. Постараемся продеть нить удачи в эту щелочку.
Балбар умолк, заискивающе заглядывая в лицо Лха-баалу.
— Ну, недаром тебя зовут Балбар-остродум. Тебя действительно не назовешь тупицей. Как же вы думаете все это проделать?
— Во вступительной части судебного определения нужно будет насовать побольше всяких слов о демократии, об уважении прав человека — словом, сказать все, что нынче на языке у каждого. Ну, а потом написать: "Но, принимая во внимание…" И с помощью этого "принимая во внимание" свести все наказание к штрафу и строгому предупреждению, чтобы Лодой-бээс впредь уважал свободу слова.
— А что же именно вы "примете во внимание"?
— Во-первых, закон, карающий оскорбление главы государства и религии. Этот закон покуда еще действует. По этому закону мог быть привлечен к ответственности сам потерпевший, останься он в живых. Во-вторых, мы примем во внимание известную всем вспыльчивость Лодоя и его благоговение перед богдо-ханом. Приговор будет построен примерно так: принимая во внимание все эти смягчающие вину обстоятельства и то, что Лодой-бээс искренно раскаивается в поступке, совершенном им в состоянии запальчивости, а также то, что он заказал в монастыре заупокойные службы по убитому и в священный день полнолуния в соборном храме, перед лицом великого сонма лам и молящихся всенародно и во всеуслышание покаялся в грехе и совершил сто поклонов, оштрафовать Лодой-бээса по лапу серебра за каждый год жизни Чулуна и предупредить Лодой-бээса, что, если он в будущем совершит подобный поступок, он будет наказан без всякого снисхождения, по всей строгости закона.
— Во что же обойдется Лодой-бээсу жизнь этого паршивого щенка?
— Все это будет стоить двадцать один лан. Деньги эти по решению судебного отдела будут переданы матери пострадавшего. А в знак своего искреннего раскаяния и соболезнования Лодон-бээс в качестве добровольного пожертвования дает матери Чулуна еще десяток овец.
Лха-бээл выбил пепел из трубки и задумался. Закрыв глаза, он склонил голову набок, как будто прислушивался к тиканию часов, стоящих по обеим сторонам божницы. Гомбо и Балбар молча посматривали на князя. Наконец Лха-бээл взял со столика Книгу гаданий Гэсэр-хана и раскрыл ее наугад. Просмотрев предсказание, он закрыл книгу и, кивнув головой, коротко бросил:
— Хорошо!
Балбар и управляющий Гомбо, почтительно кланяясь, попятились к выходу.
У дурной вести, говорят, быстрые ноги. В кочевьях во весь голос заговорили о злодейском убийстве ревсомольца Чулуна. Ни покаянные поклоны Лодоя в княжеском монастыре, ни десяток овец, которыми он пытался задобрить мать погибшего, ни старания друзей-богатеев не могли погасить возмущения аратов и оправдать Лодоя в их глазах. Решение судебного отдела хошуна, утвержденное председателем Лха-бээлом, о наложении на убийцу штрафа в двадцать один лан вызвало бурю всеобщего негодования.
"У богача десять тысяч овец, а за убийство единственного сына несчастной бедной старухи его, приговорили к такому смехотворному штрафу. Какое издевательство над материнским горем! Теперь не старое время. Это прежде нойоны могли безнаказанно насмерть забивать крепостных", — негодовали араты.
Приговор опротестовали партийная и ревсомольская ячейки. Но Лха-бээл, рассчитывая на поддержку влиятельных князей и чиновников в аймаке и в Урге и полагая, что за смерть нищего не следует строго накалывать такого почтенного человека, как Лодой, отклонил протест и заявил высокомерно:
— Я знаю свои обязанности и права, в советах не нуждаюсь и подчиняюсь не ревсомольской ячейке, а председателю аймачного управления и министру внутренних дел.
Но неожиданно из всех четырех сомонов пришли грозные вести. Они поразили Лха-бээла как гром среди ясного неба. "Презренная трава колет зад", — встревоженно подумал государственный правитель, ознакомившись с донесениями.
Письма привезли гонцы, на конвертах были нарисованы птицы с надписью "лети, лети".
Согласно статье двадцать пятой нового положения о местных органах власти, все четыре гомона требовали созыва чрезвычайного хошунного хурала.
Всего досаднее, что из всех двадцати депутатов хошунного хурала дворян было только двое, да и те по совету недоброй памяти Чулуна давно сняли джинсы с шапок, а в числе остальных — четыре члена Народной партии и шесть ревсомольцев.
Лха-бээл все еще не терял надежды, что монастырские ламы если не всех, то большинство делегатов сумеют обработать. Он предложил разместить их по юртам монастырских лам. Но старый партизан Самбу вовремя раскусил хитрый ход и настоял, чтобы для делегатов поставили специальные юрты.
Лха-бээл был вынужден уступить. Но не все еще было потеряно. Осталась надежда на доклад. Он поручил чиновнику Балбару и Гомбо-дзахиракчы составить доклад без сучка без задоринки, чтобы делегатам не к чему было придраться.
Пока чиновники корпели над докладом, прибывали делегаты. Первым приехали старый, совсем уж седой Батбаяр и его четыре товарища по сомону. Батбаяру минуло восемь десятков, но это был еще бодрый старик. Открытое честное лицо его светилось добродушием. Мудрая и какая-то просветленная благожелательность белого как лунь старца привлекала к себе сердца.
Как всегда, весел и оживлен был старый Лузан.