Из-за облаков показался молодой месяц. Ночь была на исходе.
Между штурмующими крепость монгольскими частями и осажденными шла беглая перестрелка. Ружейный огонь со стороны маньчжуров постепенно ослабевал. Видимо, патроны были уже на исходе. Монгольские войска пошли на приступ. Солдаты набрасывали на зубцы крепостной стены веревки со специальными петлями и по ним взбирались наверх. Особые команды топорами рубили толстые крепостные ворота. Когда в воротах образовался пролом, туда хлынули монгольские солдаты. Они разбросали мешки с песком, подпиравшие ворота, и растеклись по внутреннему дворику крепости.
Максарджабу с несколькими десятками солдат удалось взобраться на крепостную стену. Сверху они увидели, что оборонять крепость было уже некому — вокруг валялись только убитые или тяжелораненые. Маньчжуры понесли большие потери, резервы у них иссякли, исход боя был уже предрешен. Ряды осажденных таяли на глазах…
Ширчин в этом штурме был впереди, вместе с другими солдатами он тоже поднялся по веревке на крепостную стену. Тут он увидел командующего. Максарджаб, в стальных доспехах, руководил боем. Стальной шлем поблескивал от каждой вспышки выстрелов.
Группа Максарджаба заняла участок крепости у главных ворот, она вела огонь, прикрывая солдат, которые пытались открыть крепостные ворота изнутри.
Когда Ширчин и еще несколько солдат взобрались на крепостную стену, Максарджаб приказал им спуститься вниз, помочь находившимся там бойцам оттащить мешки с песком от ворот и открыть главные крепостные ворота.
И вот главные ворота с шумом распахнулись. Дамдинсурэн со своими конниками галопом ворвался в крепость. Около глинобитных маньчжурских казарм завязался рукопашный бой. Тут все шло в ход — и шашки, и приклады, и короткие маньчжурские штыки. Победные крики монголов гремели теперь всюду — и за стенами крепости, и внутри ее. Маньчжурам не оставалось ничего иного, как сдаться. Перетрусивший амбань, засевший в своей резиденции, поспешил вывесить белый флаг. Бой затих. Белые платки замелькали повсюду.
Монгольские трубачи дали сигнал к прекращению боя. Оставшиеся в живых маньчжурские солдаты спешили к командному пункту монгольских войск, здесь складывали оружие.
В штаб привели дрожащего, побледневшего от страха амбаня и его старших офицеров. Из двух тысяч маньчжурских войск, находившихся в Торговой слободе и крепости, осталось в живых около восьмисот человек. Пленных временно поместили в самую страшную подземную тюрьму, куда были брошены перед казнью монгольские послы. Когда занялась заря, над крепостью реяли монгольские знамена.
XV
Кровавый дар
Воля твоя крепка и неистово сердце твое…
Из гимна Духу знамени
— Стой! Кто идет?
— Мы послы. Мы веком вашему командиру подарки и письмо, — скакал пожилой маньчжурский чиновник с коротко подрезанными густыми черными усами. На шапке у него блестел синий шарик и было вышито изображение барса, означавшее, что носитель его имеет звание чиновника третьего ранга.
За этим чиновником следовал молодой китаец с белым шариком на шайке, какие носит чиновники шестого ранга. Он тянул за собой тяжело навьюченного мула. Алтанхояг вопросительно посмотрел на командира десятка.
— Проводи их! — приказал тот и, пришпорив коня, помчался за пригорок, где стоял караул.
Алтанхояг с послами, миновав несколько застав, мелкой рысью поскакал к штабу монгольских пограничных войск. Солнце уже садилось. Вскоре на холме показалась белая юрта с ярко-красной крышей, окруженная синими солдатскими палатками. Эта юрта принадлежала гуну Бавуджабу, прозванному Справедливым Батором, — командиру монгольских войск, стоявших заслоном на юго-восточной границе.
Перед юртой командира стояла тележка на четырех колесах, разноцветными красками были изображены на них дракон, лев, барс и царь птиц Гаруди.
Когда маньчжуры приблизились к знамени, Алтанхояг заставил их спешиться. Он стреножил коней и направился в штабную канцелярию. К ному вышел адъютант командующего Сайнбилэг; узнав, в чем дело, он исчез в юрте командующего. Вскоре он вернулся и, поклонившись послам, пригласил:
— Можете войти.
Гун Бавуджаб был высок и плечист. Его могучую фигуру плотно облегал синий шелковый дэл, на голове чернела шелковая китайская шапочка, расшитая жемчугом. В ответ на низкий поклон маньчжуров Бавуджаб сдержанно поздоровался и пристально посмотрел на вошедших.
Старший чиновник с поклоном передал письмо, украдкой наблюдая за выражением лица Бавуджаба.
Прочитав письмо, Бавуджаб нахмурил густые черные брови и, неприязненно посмотрев на маньчжурского чиновника, сказал:
— Как я понимаю из этого письма, пославший вас предлагает мне перейти на вашу сторону и за это он обещает мне высокое звание? Так?
— От имени министра Юань Ши-кая, который высоко ценит вашу храбрость, наш командующий прислал вам, высокочтимый полководец, тысячу ланов серебра, — тихо, как бы предупреждая, что этот разговор должен остаться в секрете, проговорил маньчжур и многозначительно посмотрел в сторону Сайнбилэга. Бавуджаб заметил этот взгляд и, с трудом сдерживая гнев, сказал:
— Ничего. Это мой писарь, он нам не помешает, говорите.
— Высокочтимый воин, в письме подробно изложено то, о чем я уполномочен договориться с вами. Вы будете награждены званием вана, будут повышены в звании и подчиненные вам командиры.
— Ага! Понимаю. Ваш командующий в последних боях надеялся взять реванш, но был разгромлен. После этого он задумал сделать из меня вана. А если я еще раз побью вас, Юань Ши-кай чего доброго сделает меня маньчжурским императором?
— Вы шутите, высокочтимый полководец! — упавшим голосом сказал чиновник.
— Сайнбилэг! Вызови сюда Раша, Чойрова, Голминсэ и Агдамбу, — приказал Бавуджаб.
— Слушаюсь!
Через несколько минут в юрту вошли четыре бойца, все высокие, широкоплечие, молодец к молодцу. Они почтительно поздоровались с командиром. У старшего на безрукавке — знак командира десятка. Косая сажень в плечах, загорелое мужественное лицо, нос с горбинкой, обвислые черные усы, тонкие красивые губы. При виде маньчжурского чиновника он побледнел, ноздри его широко раздулись, губы плотно сжались и в глазах вспыхнул недобрый огонек. Мертвенная бледность разлилась по лицу чиновника, когда он всмотрелся в лицо монгола. Так они стояли, глядя друг другу в глаза, два заклятых, непримиримых врага. Бавуджаб, заметив это, спросил:
— Раш, ты узнал гостя?
— Если бы даже мне суждено было прожить пятьсот жизней, я до конца дней своих мстил бы этому человеку. Он зверски пытал моих родителей, требуя, чтобы они сказали, где я нахожусь. Этот выродок безжалостно истребил половину нашего хошуна только за то, что мы не хотели больше гнуть на них спину…
Бавуджаб знаком прервал речь солдата.
— В Кобдо маньчжурский амбань зверски замучил наших парламентеров — их живыми бросили в кипящее масло. Враги хотели, чтобы наши люди молили их о пощаде. Но не дождались этого, они умерли геройски, но проронив ни звука. А теперь они хотят подкупить нас. Но и тут просчитались.
Пренебрежительно кивнув головой в сторону поболевших от страха маньчжуров, Бавуджаб продолжал:
— Это не послы, а шпионы, и я поступлю с ними, как со шпионами. Прежде всего мы узнаем от них о намерениях врага, о его укреплениях, о численности и расположении его войск. Мы узнаем все, что нам нужно. А затем одного из них мы отпустим… Раш, выведи их. Я не хочу, чтобы они поганили воздух в моей юрте. Я сам буду допрашивать их.
Бавуджаб говорил спокойно, но это ледяное спокойствие было для маньчжурских чиновников страшнее проклятий. Они уже поняли: живыми им отсюда не уйти. Страх до такой степени парализовал их, что они не могли сдвинуться с места.
Командир десятка весело подмигнул солдатам, и те поволокли маньчжуров, как сарычи — пищух.
— Возьми бумагу, кисточку и записывай все от слова до слова, — приказал Бавуджаб писарю и приступил к допросу.
После допроса Бавуджаб распорядился серебро, присланное маньчжурским командующим, раздать солдатам в счет жалованья. "А то что-то из Урги задерживают присылку денег", — усмехнулся он.