Ранней весной китайские торговцы выезжали в худоны и там раздавали свои товары в долг, приговаривая с угодливой улыбочкой:
— Бери, не стесняйся, я тебя знаю и верю тебе, потом рассчитаемся.
А осенью или следующей весной этот же торговец, разъезжая по айлам, собирал долги, неприступный и важный, улыбки и в помине нет. Если, давая в долг платок, ленту или нитки, он просил за это ягненка, то теперь он требовал в уплату уже овцу, резонно утверждая, что всякий ягненок по законам природы с течением времени становится овцой. А если приезжал через год, то требовал уже овцу с ягненком.
"Как агент торговой фирмы рано или поздно становится ее управляющим, — говорил он, — так ягненок становится окотной овцой".
Уши у торговца длинные. Чуть прослышав, что нойон собирается взимать подати серебром, торговец объезжает айлы и предлагает на выбор серебро или бумажные деньги со своей обычной улыбочкой:
— Рассчитаешься потом овцами.
Долги нойона и хошуна растут, проценты увеличиваются, а стада аратов незаметно становятся стадами китайских торговцев, и остаются арату только козы.
Раньше в представлении Ширчина слова: маньчжур, китаец, агент торговой фирмы, ростовщик, черномундирник — укладывались в одно понятие "китаец", как под общим словом "верблюды" он разумел и верблюда-производителя, и кастрированного верблюда, и верблюдицу, и верблюжонка.
Но, побывав в Великой Гоби, в Долоноре, в Шиндие и в других местах, Ширчин увидел мир в новом свете. Раньше он весь Китай считал источником зла, но, общаясь с китайскими крестьянами, рабочими, кустарями, он понял, что эти люди и не помышляют о завоевании Монголии, не думают облагать аратов и охотников налогами. А старики-китайцы прямо говорили, что при Юань Ши-кае им живется нисколько не лучше, чем при императоре.
"Чтобы идти на Монголию, у нас отобрали весь хлеб, свиней, домашнюю птицу. Наши солдаты разграбили монгольские айлы, а некоторые из них просто смели с лица земли. Не зря говорится: из хорошего железа не делают гвоздей, а хороший человек не станет солдатом. А теперь пришли ваши войска и увели у нас последних волов. На чем же мы будем пахать? Как сеять?
Чем провинились перед пашей солдатней монгольские бедняки скотоводы, за что разграбили и разорили их? И чем провинились мы перед вашими солдатами, отобравшими у нас все, что еще у нас осталось? Нет, война — это ужасное зло".
Приглядевшись к жизни китайской и монгольской бедноты, Ширчин убедился, что и китайцы делятся последним зерном с монгольскими аратами и те нередко делят с китайскими крестьянами последний кусочек мяса. И Ширчин понял, что бедному люду везде несладко.
Бедность, лишения, страдания — постоянные гости и в продымленной юрте бедняка-монгола, который всю свою жизнь, как овчарка, стережет стада богачей, и в ветхой глинобитной фанзе китайского крестьянина-бедняка, обильно поливающего землю своим потом, чтобы три четверти своего урожая дать помещику.
Как-то отряд остановился на отдых в одной китайской деревеньке. Старик крестьянин, у которого ночевал Ширчин, рассказал ему о своей жизни. Он работал у местного помещика, который накануне прихода монгольского отряда убежал. Старик многое порассказал Ширчину о тяжелой доле китайских крестьян. Присутствовавшему при этом ламе рассказ старика пришелся не по душе.
— У каждого своя судьба, — наставительно сказал он. — Кем бы человек ни был — богатым или бедным, нойоном или рабом, судьба каждого предначертана ему еще в его предыдущей жизни. Кто следовал религии, не скупился на жертвоприношения, уважал лам в предыдущей жизни, того ждет счастье в последующей. Он будет и богат и знатен. Те, кто был скуп на благодеяния, должны следовать примеру тех, кто был щедр, слушаться во всем нойонов и знатных людей, уважать лам-наставников. А китайцы — иноверцы. Мы, монголы, должны быть счастливы, что родились и живем в стране, где религия сияет, подобно солнцу, где духовную и светскую власть олицетворяет сам бог-до Джавдзандамба-хутухта. — Сказав это, лама вышел из фанзы.
Старый солдат из десятка Ширчина с отвращением плюнул ему вслед: этого ламу он знал хорошо, при каждом удобном случае тот с оказией отправлял домой в Ургу полные сумки трофейного добра.
— Не слушай ты этого брехуна! Другого такого негодяя поискать! Как только земля его держит. Если и вправду есть преисподняя, то его черная душа должна попасть в самый страшный из всех восемнадцати адов. Глуп, как свинья, зол, как змея, и похотлив, как петух. "Подай нам денег, подай нам водки, подай нам баб!" — вот его главная молитва. Он как тень ходит за нашим командующим и шпионит. К трофеям его допускают без пропуска и до того, как их передадут в казну. Министр внутренних дел затем его и подослал, чтобы снимать его жадными руками трофейные пенки. У министра он правая рука. Хоть для солдат он и безопасен, но воняет от него так, что с подветренной стороны лучше не подходи…
Кавалерийские части Максарджаба, преследуя врага, вплотную подошли к столице древнего Тушэтского ханства Хуху-Хото. Но в это время начались мирные переговоры, закончившиеся в 1915 году заключением Тройствен-, ного союза, и боевые действия были прекращены.
Война закончилась, кавалеристы Максарджаба повернули коней к Урге. Ширчин в составе хужир-буланского отряда тоже вернулся в столицу.
Командир отряда тайджи Тогтохо объявил, что хан за бескорыстное служение родине удостаивает каждого награды и личного благословения, а командир получит синий хрустальный шарик.
Так Ширчину вторично довелось увидеть хана, на этот раз совсем близко. Жалкое впечатление производило обвисшее, дряблое, темное лицо монгольского владыки, не без умысла на добрую треть прикрытое большими дымчатыми очками! Благословляя солдат, он медленно протягивал вперед правую руку, точно ощупывая голову человека. И Ширчин понял: глаза хана уже ничего не видят.
Подошла очередь Ширчина. Он поклонился, молитвенно сложил ладони и приблизился к хану. Слепой хан протянул руку вперед, коснулся холодными пальцами его уха, ощупью провел рукой по косе и благословил Ширчина.
И Ширчин вспомнил рассказ одного ламы. Как-то, еще до возведения на ханский престол, богдо появился в Дзун-хурэне такой пьяный, что еле держался на ногах. Войдя в один из храмов, где в это время шло богослужение в честь грозного гения-хранителя, он с папиросой во рту приблизился к его изображению и со словами: "На, покури" — поднес горящую папиросу к лицу божества и прожег ему глаз. Охваченные ужасом ламы беспомощно взирали на бесчинства пьяного владыки. Вот гений-хранитель, рассердившись, и ослепил его.
Потом, чтобы искупить свою вину, богдо построил в честь этого тысячеокого Авалокитешвары великолепный храм. Но разве после такого богохульства гений-хранитель вернет ему зрение?
Кроме благословения, каждый солдат хужир-буланского отряда получил по четырнадцать серебряных монет — мексиканских с птицей, маньчжурских с драконом — и бумагу на бесплатный проезд до своего кочевья.
На одном из уртонных перегонов Ширчин с большим огорчением узнал о смерти Сонома-дзанги. Главой семьи стал теперь его сын, на редкость скупой человек. Об этом ему сказал подросток-возница. Передавая эту весть, паренек с завистью посматривал на маузер в большой деревянной кобуре, болтавшейся у Ширчина на боку. "Возница прав: легче выпросить клок шерсти у мертвой старухи, чем пиалу с едой у сына Сонома", — подумал Ширчин.
Сначала он хотел ехать прямо к дзанги, но, узнав о смерти старика, передумал и неожиданно для самого себя решил отправиться к усыновившему его когда-то Джамбе.
Состарившаяся Джантай не узнала Ширчпна. "Приехал с подводчиком, на шапке шарик — не иначе как чиновник", — подумала она и крикнула Джамбе:
— Должно, из хошунной канцелярии чиновник приехал, иди встречай!
Джамба, надевая на ходу шапку, выбежал из юрты в растерянности. Он сразу узнал Ширчина и обрадованно закричал: