Здесь, на окраине, есть рабочие, есть мещане, собственники маленьких домишек, есть и домовладельцы, сдающие внаем квартиры.
Петровы снимают квартиру у домовладельца Пискунова. Вадим уже знает, что он вымогатель и кляузник, что сын его — один из палачей Калмыкова. Каждое двадцатое число Пискунов тут как тут:
— Пожалуйте за квартирку! Надежда Андреевна, голубушка, деньги-то сейчас ничего не стоят, задаром живете, а дом изнашивается. Пришли бы помыть полы? Старушка моя грузная, а прислугу держать сейчас нет расчета…
Надежда Андреевна идет мыть полы. А что делать? Иначе хозяин погонит с квартиры, а с ребятами так неохотно пускают. Вадим негодует на Пискунова, ему жалко славную, работящую Надежду Андреевну, но он бессилен помочь. Он испрашивает у нее разрешение работать в кладовушке, отгороженной на терраске.
Заказчики с сапогами, ботинками, туфлями заходят прямо в кладовушку и не несут в дом лишней грязи. «Так приятнее, — думал Вадим, — меньше беспокою Надежду Андреевну, а то валом повалил народ со своим рваньем». И исподволь, приглядываясь, Вадим вел разговоры с посетителями, нащупывал почву.
Стал подмечать он, что Петр Александрович со своим дружком конторщиком таскают откуда-то старые конторские бумаги, исписанные бухгалтерские книги. Дома сортируют бумаги: исписанное идет на топливо, а чистые листы аккуратно сшивают в ученические тетради. Бумаги в городе нет, и тетради охотно раскупает детвора, особенно ученики. Эта добыча, очевидно, из архивов каких-то учреждений — хлеб семье и даже… кета! «Додумались, добытчики!» — посмеивался Вадим, когда видел из своего закутка, как приятели волокли на спинах или на санях мешки со старыми бумагами.
Наступали холода, сильно прихватывало пальцы, но не хотелось Вадиму идти в дом и работать в своей каморке, небольшое окошко которой упиралось прямо в забор соседнего дома.
Мрачным, неуютным днем вот какая поганая история приключилась с «холодным сапожником».
На террасу с топотом ввалился калмыковец, высоченный верзила, пьяный в стельку — от него разило за версту.
— Где тут проживает сапожник? — спросил он Вадима, выглянувшего из кладовки.
Озноб прошел по коже Яницына: очень уж обширное, как сковорода, и странное лицо было у калмыковца — неподвижное, застывшее, будто все лицевые мускулы хватил паралич.
На простецком, с широкой, придурковатой улыбкой лице Вадима не отразилось ничего; левой рукой он почесал затылок и лениво ответил:
— Ну, я сапожник… Чем услужу, господин военный офицер?
— В твоей халупе не тепло, — сказал, вваливаясь в тесную кладовушку, детина и дохнул на Вадима луком, пьяным перегаром. — Как ты и терпишь?
— Временно тут окопался, до холодов, — потирая посиневшие руки, говорил Вадим. — Не хочется в доме грязюку разводить. День тут поработаю, воз глины выметаю…
— Починишь? — спросил калмыковец и поднял ногу в огромном сапоге, на котором болталась оторванная подметка. — Спускался к Плюснинке, споткнулся, проехал всей тяжестью, и — крак! — к чертям собачьим отлетело. Спасибо, сказали, где сапожник живет. Шел к тебе — шлеп-шлеп!
Он сел на подвинутую Вадимом табуретку и осовело наблюдал за проворной работой сапожника.
Яницын натянул сапог на колодку, взял шило и стал прибивать подметку деревянными гвоздями. Долго шуровал в ящичке с гвоздями, извлек железные подковки и прибил их на каблуки. Когда закончил починку, почистил ваксой сапоги разомлевшего калмыковца и простецки попросил:
— Табачку бы с вашей милости за работу…
Верзила как-то странно, одними губами, засмеялся.
— Ха-ха! Платить, господин сапожник, мне нечем. Ни табаку, ни деньжат. Все профинтил. Не взыщи, на том свете сочтемся. Ха-ха! — Пьяно закуражился: — Может, донесете на меня Ивану Павловичу Калмыкову? Не советую — он меня жалует: я к нему один из первых пристал, когда он в Маньчжурию удрал от советчиков и завел там дружбу с япошатами. Косоглазые макаки ему денежек подкинули и наскребли двести гавриков-служак. «Уссурийские казаки!» Такие же казаки, как я — китайский мандарин. У меня отец шибко образованный был — телеграфист! — так он меня зашпынял: все выродком да недорослем величал. Выродком — за то, что я любил у котов хвосты рубить. Как попадется — бац! — хвоста нет, а кот визжит. Соседи с жалобой, отец за ремень. А недорослем — учился из рук вон плохо. Одолел я в школе пять классов, и то второгодничал. Недоросль да недоросль! Надоело все, плюнул, хапанул у родителя полсотни — и драла. А тут атаман объявился, я к нему. Взял. Служу ему верой и правдой, — куда я без него? Его милостью — вахмистр! Чуешь, чем пахнет?