Два конвоира с винтовками в руках замерли у входа.
Офицер встал посреди вагона, крикнул сорванным мальчишеским дискантом:
— Крестник! Я приведу тебя в православную веру.
Человек, прикрытый грязными отрепьями, натужно и горестно простонал, пытался встать, но не смог. Тогда он повернулся на живот и встал на четвереньки, но слабые руки подломились, и человек упал на них лицом.
— Встать как полагается! — гаркнул офицер, широко расставив тонкие ноги в новых бурках.
Человек с неимоверным усилием поднялся и вышел, шатаясь, из клетки.
Семен охнул. Юнец. Мальчонка лет шестнадцати!
Стройные, длинные ноги юноши, недавно еще мускулистые и выносливые, с трудом держали полуголое тело в отрепьях, избитое до черноты.
Семену послышалось — вахмистр слегка вскрикнул. Он стоял у стены, молчаливый, трезвый, и смотрел на пожилого врача с оливковым, побледневшим лицом. А тот с гадливостью и презрением отвернулся от вахмистра.
— Убери глаза! Не смотри! — с провизгом кричал офицер юнцу.
На избитом лице юноши с опухшими, запекшимися кровью губами жили только глаза человека, заживо распятого на кресте. Гордая, непоколебимая, сверхчеловеческая сила была в прямом и просветленном взоре юноши. Трясясь, как в падучей, офицер продолжал кричать:
— Не смотреть! Не сметь смотреть! Я совсем не сплю: все ты смотришь и смотришь…
— Боишься? Бойся, бойся, плюгавая мразь… — с трудом, но ровно, с сознанием правоты сказал юноша. — Попомни навсегда одно: не спрячешься ты от меня. Никуда и никогда не уйдешь. И от мертвого не уйдешь. Вырядился в новую сбрую? Малиновые штаны надел? С кого их содрал, черный ворон? Старые-то кровью пропахли — невтерпеж? Чего ты трясешься, трясучка? Я сильнее тебя, гнида! Вернись ко мне выбитая тобой сила, я тебя щелчком сбил бы, слизняк!
Взбешенный вахмистр оторвался от стены, шагнул вперед и наотмашь ударил юношу. Тот упал.
— Юрий! Катюга! Убийца! — бросился на вахмистра врач.
Неуловимым движением длинной, как у гориллы, руки вахмистр отбросил его от себя и выругался.
Конвульсия передернула застывшее лицо вахмистра, и то ли с презрением, то ли с жалостью он сказал офицеру:
— Эх вы, кадетик! Да вам простительно: только что со школьной скамьи. Дошли до предела накала? Ничего, пройдет. По себе знаю — пройдет. Дальше не будет ни страха, ни стыда, ни жалости, ни пощады. Пройдет, все пройдет…
Прозвучал голос юноши, лежавшего на полу:
— Нет, не пройдет. У него это никогда не пройдет, — медленно, задыхаясь, говорил он. — Ему никуда от меня не уйти…
Офицер закружился, как внезапно ослепший щенок, потом вне себя распахнул двери вагона и выскочил в холод, буран.
— А ну, выходите и вы, — приказал вахмистр конвоирам. — Ждите там меня, сейчас выйду.
Он проверил, плотно ли прикрыта дверь, затем быстро шагнул к врачу.
— Кеша! — шепотом сказал он. — Иннокентий! Ты давно здесь?
— Несколько дней, — брезгливо отвечал Иннокентий.
— Почему ты не ушел? Я ведь предупреждал, что за тобой следят.
— Не успел. Думал уйти в деревню, но схватили.
— Били? Почему это прошло мимо меня? Неужели они знают, что мы родственники? — жарко шептал вахмистр.
— Были родственниками, гнус! — тоже шепотом, жестко кинул врач. На болезненном, оливковом лице его не осталось ни кровинки.
— Кеша! Сейчас не время спорить. Не время объяснять, как я дошел до жизни такой. Как, как вырвать тебя отсюда? Я уйду. Жди. Надо что-то спешно предпринять…
Вахмистр ушел.
Снаружи лязгнул затвор.
В вагоне стояла враждебная тишина.
С мучительным стоном юноша поднялся с пола и упал на скамью.
Врач подбежал к нему, осторожно, боясь причинить лишнюю боль, послушал сердце. Беспощадно исполосованное, исхудалое тело юноши билось и трепетало.
Доктор взял его на руки и озирался по сторонам, не зная, куда переложить со скользкого, грязного ложа.
Семен подошел к ним, поднял с полу какую-то ветошь, вытер мокрые доски и, подостлав жалкие лохмотья, помог врачу поудобнее уложить паренька.
— Беда какая! — потерянно сказал врач, опускаясь недалеко от скамьи на пол. — У него открытые раны. Нечем даже перевязать… Заражение крови начнется!
— Какое там заражение крови, сударь! — враждебно сказал пожилой рабочий в замасленной блузе. — Откуда у него кровь? Всю выпили из него… ваши друзья. До вечера не доскрипит.
Врач вспыхнул, его бросило в жар от презрительных слов. Он понял — его принимают за предателя, может быть даже за шпиона, подосланного контрразведкой выудить из обреченных сведения.