— Приступаем к допросу, Джонни? Пора пощекотать этого рыластого кабана около толстой шейки…
На родном подполковнику языке дядя Петя ответил:
— А ты, жаба, рыластый боров, не хочешь, чтобы я пощекотал вот этой штуковиной твою шейку?! — Выхватил из кармана заряженный наган и направил его на добрых друзей, на милых соседей.
Жабьи ошалелые рожи собутыльников, остолбеневших не так при виде револьвера, как при звуках родной речи из уст дяди Пети, рассмешили хозяина дома. Он так ждал этого мгновения, так живо представлял себе эти воровские морды в момент, когда он заговорит на их языке. Болтали, как бабы, как бесстыдные сороки, а он стоял у притолоки двери и слушал…
— Грабить пришли, гангстеры? За золотишком прискакали?.. — И опять не сдержался, неосторожный человек, засмеялся: онемели? И зря засмеялся, поперхнулся, — стоило это ему жизни. И не только ему, а и милому соседу — подполковнику.
Подполковник и дядя Петя выстрелили одновременно и одновременно упали. А длинноногий Джонни постыдно бежал с поля брани, бежал, как сохатый, — так был потрясен неожиданным поворотом событий…
Дядя Петя поднялся, прижимая рану в животе, добрался до двери, набросил крючок. Побрел обратно…
Утром Марья Порфирьевна подняла тревогу. Стучала в дверь — не открыл хозяин. Стучала во все окна — не открыл. А дверь заперта изнутри. Значит, не выходил. Заболел? Сбежался народ. Взломали дверь.
В зале для гостей валялся в луже крови квадратный, похожий на борова человек в форме американского подполковника. Недалеко от него ничком лежал дядя Петя. Он был еще жив. Он не хотел умирать, не согласен был отдать богу душу, не сделав последних распоряжений, — и тут верен себе заботливый хозяин. Слабым голосом спросил:
— Лерка тута? — Досадливо отмахнулся: — Не толпитесь! Дайте умирающему последнюю волю сотворить и спокойно отойти в мир иной… Снесите меня на диван. Подложите подушки…
Народ прибывал и прибывал, переговаривался. Умирающий толково и по порядку рассказал, за что в него стрелял американец. Просил заступы у мира. Наказать надо и второго, Джонни, чтобы забыл грабитель навсегда, как в чужих клетях шарить: не положил — не тянись! Запал дяди Пети слабел.
— Лерка! Достань в столе бумагу и карандаш, — распорядился дядя Петя. — Пиши всенародно:
«Завещание
Первое. Все содержимое амбара переправить в партизанский отряд Сергея Петровича Лебедева.
Второе. Дядя Петя — русский человек. Родину не продавал. Никаких списков врагам мною не дадено. Пущай ищут виновного!
Третье. Лавку передаю обществу, миру.
Четвертое. Дом, в котором жил, — Жевайкиным-сиротам».
— Слабеет разум… Дай распишусь…
Дядя Петя расписался на завещании, побледнел.
— Вот и все… Остальное меня не касаемо… — говорил на прощание. — Простите, миряне. Прощайте, миряне. Помолитесь за мою душу многогрешную…
Закрыл глаза, слушал.
— Святой человек! Все раздал ближним… Вот она, религия, что творит, братья и сестры во Христе!..
«Аристарх запел! Он и на этом наживет себе новых верующих, святоша!»
— Заранее чувствовал смертный час: обмозговал, кому что!
— Батюшка! Дядя Петя! Не помирай, отец родной!
«Настасьюшка Новоселова! Эта и вправду жалеет — блаженная».
— А капиталом не распорядился? У него золото водилось!
«Аристарху не терпится! Фига тебе, а не золото!»
— Сестрицы! Брательнички! Запамятовал, — шелестел, не говорил уже дядя Петя. — В столе сверток — подарок Алене Смирновой на платье и платок… и в нанайском кошеле пять золотых пятирублевок, долг мой давнишний… нанайке — матери гольда Навжики… Исполните волю, передайте в стойбище…
«Кажись, все! Дом мой погибает. Все равно хотел сносить: древоточец точит, через пять годков труха будет. Лавка полукаменная? Бросовое дерьмо! Анбарное добро тоже скоро было бы тленом, — сколько лет лежит? Опять хорош дядя Петя, мирской человек! А вот золото нетленно. Надежно укрыто…»
— Батюшка! Не помирай, кормилец! Как мы без тебя?..
«Настёнка…»
Закрыл глаза — и с тем успокоился, отжил, откуролесил мирской защитник дядя Петя.
Поговорила, поволновалась Темная речка; проводила дядю Петю на кладбище. Ждали его там жены, детки. В самую середку уложили, как того и хотел покойник, заранее откупивший себе у церкви местечко для православного погребения.
Пришли и большие и малые. Горестно плакали некоторые бабы: «Петя! Петенька!»