Коридоры Лубянки были лабиринтом, где каждый поворот, каждая дверь таили в себе загадку. Сергей знал это место, бывал здесь десятки раз, но сегодня оно казалось чужим, почти живым. Блики света на паркете, отполированном до зеркального блеска, играли с его отражением, искажая его фигуру в странные, удлиненные силуэты. Он заметил, как тень его шляпы, чуть сдвинутой набок, скользила по стене, словно пытаясь обогнать его. Его лицо, с резкими скулами и серыми глазами, отражалось в редких стеклянных панелях, и в этом отражении он видел не только себя, но и тень того, кем он мог стать — или кем ему предстояло стать после встречи с Громовым.
На пути встречались редкие сотрудники — офицеры в строгих шинелях, клерки с папками, прижатыми к груди, женщина в сером костюме, чьи каблуки цокали, как метроном. Каждый бросал на него короткий, оценивающий взгляд — не любопытный, а профессиональный, словно проверяя, имеет ли он право здесь находиться. Сергей отвечал тем же: его глаза, холодные и цепкие, скользили по их лицам, но не задерживались, чтобы не выдать интереса. Здесь, в сердце КГБ, взгляды были оружием, и он знал, как им пользоваться.
Один из встречных, высокий майор с сединой на висках и орденской планкой на груди, замедлил шаг, когда их пути пересеклись у поворота. Его лицо, морщинистое, с тяжелыми веками, было знакомым — кажется, они пересекались на каком-то совещании год назад. Майор кивнул, но его взгляд был тяжелым, почти испытующим.
— Костенко, — произнес он, его голос был низким, с легкой хрипотцой.
— Куда торопишься?
Сергей остановился, его губы дрогнули в короткой, профессиональной улыбке, не доходившей до глаз.
— По делам, товарищ майор, — ответил он, его тон был ровным, но с легкой ноткой уважения, чтобы не вызвать подозрений.
— Приказ.
Майор хмыкнул, его глаза сузились, словно он пытался прочитать что-то между строк.
— Ну, удачи, капитан, — сказал он наконец, и в его голосе мелькнула тень чего-то — то ли предупреждения, то ли усталого сочувствия. Он прошел мимо, и его шаги, тяжелые и размеренные, вскоре растворились в глубине коридора.
Сергей продолжил путь, но слова майора оставили легкий осадок. Удача? Здесь, в Лубянке, удача была ненадежным союзником. Он знал, что его карьера — да и сама жизнь — зависели от точности, дисциплины и способности просчитывать ходы наперед. Но сегодня он шел в неизвестность, и это ощущение, как холодный ветер, пробиралось под кожу.
Коридор повернул направо, и перед ним открылась еще одна череда дверей. Номера на табличках росли — 305, 307, 309. Его цель была близко. Он заметил, как свет лампы над одной из дверей мигает, отбрасывая неровные тени, и это почему-то усилило его напряжение. Он вспомнил слова своего наставника, сказанные годы назад: «Лубянка — это не просто здание, Костенко. Это машина, которая перемалывает всех, кто не знает, куда ступает.» Тогда он воспринял это как метафору, но теперь, шагая по гулким коридорам, он чувствовал, что машина наблюдает за ним, оценивает, решает.
Его пальцы, спрятанные в кармане пальто, сжали край удостоверения — привычка, выдававшая внутреннее беспокойство. Он думал о Громове. Что могло понадобиться человеку, чья репутация была соткана из слухов и недомолвок? Его старые аналитические записки, которые он писал с юношеским энтузиазмом, а потом забросил, получив выговор за «фантазии»? Или что-то совсем новое, связанное с теми проектами, о которых шептались в кулуарах — эксперименты, технологии, граничащие с фантастикой? Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Гадать было бессмысленно. Скоро он узнает все.
Коридор закончился широкой лестницей, ведущей к следующему блоку кабинетов. Сергей остановился, бросив взгляд на табличку впереди: «310-320». Кабинет 312 был где-то рядом. Его сердце, несмотря на все усилия, забилось чуть быстрее, а ладони, скрытые в карманах, стали чуть влажными. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как сухой воздух Лубянки заполняет легкие, и шагнул вперед. Лабиринт заканчивался, но то, что ждало за следующей дверью, было загадкой, от которой зависела его судьба.