— Вас ждут, — сказал лейтенант, возвращая удостоверение. Его глаза встретились с глазами Сергея, и в них мелькнула тень чего-то — не любопытства, а скорее профессионального уважения, как будто он знал, что вызов к Громову не бывает случайным.
— Проходите, товарищ капитан.
Сергей кивнул, убирая удостоверение в карман. Его пальцы, спрятанные в кармане, сжали край документа — привычка, выдававшая легкое напряжение. Он повернулся к двери, чувствуя, как его сердце бьется чуть быстрее, но внешне он оставался воплощением хладнокровия. Его аналитический ум, отточенный годами службы, фиксировал детали: гладкость деревянной двери, холодный блеск латунной таблички, едва слышный скрип паркета под ногами лейтенанта, который вернулся к своим записям. Это был не просто кабинет. Это был порог, за которым начиналось нечто большее, чем его прежняя жизнь.
Он поднял руку, чтобы постучать, но на мгновение замер, позволяя себе последний взгляд на приемную. Стол лейтенанта, с его идеальным порядком, казался островком стабильности в этом море тайн. За спиной, в глубине коридора, послышались чьи-то шаги — далекие, но ритмичные, как метроном. Лубянка жила своей жизнью, но здесь, перед дверью 312, время, казалось, остановилось. Сергей вспомнил слова своего наставника: «Когда тебя вызывают на третий этаж, Костенко, это либо взлет, либо падение. И иногда ты не знаешь, что хуже.» Тогда он посмеялся, но теперь эти слова звучали как пророчество.
Он постучал — три четких удара, от которых дерево двери слегка задрожало. Звук был глухим, но в тишине приемной он прозвучал, как выстрел. Сергей выпрямился, расправив плечи, и его лицо, с резкими скулами и холодными глазами, стало маской профессионала, готового к любому повороту. Что бы ни ждало его за этой дверью — Громов, новое задание, или нечто, о чем он даже не мог предположить, — он встретит это с открытым взглядом. Дверь 312 была преддверием, и Сергей Костенко был готов переступить порог.
Тишина в приемной перед кабинетом 312 была почти осязаемой, словно воздух здесь специально очищали от лишних звуков, оставляя только пространство для дисциплины и порядка. Сергей Костенко стоял перед массивной дубовой дверью, чья латунная табличка с номером «312» поблескивала в мягком свете настольной лампы, как маяк в ночи. Его стук — три четких удара — еще звенел в ушах, но ответа пока не последовало. Он перевел взгляд на адъютанта, сидящего за столом, чья фигура казалась высеченной из самой сути Лубянки: молодой, безупречно выправленный, с лицом, где не было ни тени эмоций, только холодная готовность выполнять приказы.
Лейтенант, чья форма сияла идеальной чистотой, поднял глаза от книги учета, лежавшей перед ним. Его воротничок, отглаженный до остроты лезвия, подчеркивал строгую линию шеи, а пуговицы на кителе отражали свет, как маленькие звезды. Лицо его, гладкое, с высокими скулами и голубыми глазами, было спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь — не угроза, а уверенность человека, знающего, что он охраняет нечто большее, чем просто дверь. Сергей отметил это про себя: таких адъютантов отбирали с особым тщанием, как стражей, которым доверяют ключи от тайн. Этот лейтенант, вероятно, прошел не один фильтр, прежде чем получил право сидеть здесь, в преддверии кабинета Громова.
— Товарищ капитан, назовитесь, — произнес адъютант, его голос был тихим, но четким, как щелчок затвора. В нем не было ни капли сомнения, только деловая точность, отточенная годами выучки.
Сергей, стоявший с прямой спиной, достал удостоверение из внутреннего кармана пальто. Его движения были плавными, но точными, как у человека, привыкшего к подобным ритуалам. Он раскрыл красную корочку с золотым тиснением герба СССР и протянул ее лейтенанту, встретившись с ним взглядом. Его серые глаза, холодные и аналитические, на мгновение задержались на лице адъютанта, отмешая едва заметную складку у его рта — след долгих часов сдержанности.
— Костенко, Сергей Александрович, капитан, — сказал он, его голос был ровным, с легкой официальной интонацией, но в нем чувствовалась уверенность, подкрепленная годами службы. Он знал, что этот момент — последний формальный барьер перед встречей, и, несмотря на внутреннее напряжение, внешне он оставался воплощением профессионализма.
Лейтенант взял удостоверение, его длинные пальцы, аккуратные, как у пианиста, двигались с механической точностью. Он внимательно изучил фотографию, где Сергей, чуть моложе, смотрел с той же холодной решимостью, затем перевел взгляд на его лицо, сравнивая. Его глаза, голубые и неподвижные, скользнули по удостоверению, затем по книге учета, где он нашел нужную строчку. Процедура была стандартной, но здесь, в приемной Громова, она ощущалась как ритуал, завершающий подготовку к чему-то значимому. Сергей заметил, как свет лампы отразился в чернильнице на столе, бросив крошечный блик на идеально отглаженный воротничок лейтенанта, и эта деталь почему-то запечатлелась в его памяти.