Громов, которому, на взгляд Сергея, было около пятидесяти пяти, может, чуть больше, сидел в идеально сидящем генеральском кителе, чья темно-зеленая ткань подчеркивала его подтянутую фигуру. Отсутствие наградных планок на груди, столь привычных для офицеров такого ранга, говорило больше, чем любая медаль. Это был человек, чей авторитет не нуждался в украшениях, чья власть была абсолютной, но скрытой, как подводная часть айсберга. Его руки, крупные, с длинными пальцами, лежали на столе, одна поверх другой, и в их неподвижности чувствовалась готовность к действию — как у человека, привыкшего держать все под контролем.
Сергей почувствовал, как этот взгляд, холодный и оценивающий, словно сканирует его, проникая под кожу, проверяя, достоин ли он стоять здесь. Его сердце дало короткий, резкий толчок, но он тут же подавил это, выпрямившись еще сильнее. Его высокая фигура, облаченная в пальто цвета мокрого асфальта, казалась строгой тенью на фоне теплого света кабинета, а лицо, с резкими скулами и серыми глазами, оставалось непроницаемым. Он знал, что первое впечатление в такой встрече — это уже половина битвы, и он не собирался проигрывать.
— Товарищ генерал-майор, — произнес Сергей, его голос был четким, по-военному выверенным, но с легкой ноткой уважения, подчеркивающей субординацию.
— Капитан Костенко, Сергей Александрович. Прибыл по вашему приказанию.
Громов не ответил сразу. Его глаза, не мигая, продолжали изучать Сергея, и в этой паузе было что-то почти театральное, как будто генерал наслаждался моментом, позволяя тишине усилить напряжение. Солнечный луч, скользнувший по его седине, на мгновение осветил крошечную пылинку, зависшую в воздухе, и эта деталь, такая мелкая, почему-то запечатлелась в памяти Сергея. Наконец, Громов чуть наклонил голову, и уголок его губ дрогнул — не улыбка, а скорее намек на нее, как у человека, который знает больше, чем говорит.
— Присаживайтесь, капитан, — сказал он, и его голос, низкий, с легкой хрипотцой, был таким же властным, как его взгляд. Каждое слово звучало весомо, как будто генерал привык, что его слушают не просто внимательно, а с трепетом. Он указал на кресло напротив стола, обитое темно-зеленой кожей, чьи швы были прошиты с ювелирной точностью.
Сергей кивнул, снимая шляпу и аккуратно кладя ее на край стола, рядом с папкой, которую он заметил ранее. Его движения были плавными, но точными, как у человека, привыкшего контролировать каждый жест. Он сел, расправив плечи, и встретил взгляд Громова, не отводя глаз. Это была не дерзость, а профессиональный рефлекс — показать, что он готов к любому разговору, к любой задаче. Но внутри он чувствовал, как адреналин начинает пульсировать в венах. Громов был не просто начальником. Он был воплощением загадки, человеком, чья репутация строилась на недомолвках и слухах о проектах, выходящих за рамки обычной разведки.
Кабинет, с его тяжелой дубовой мебелью и книжными шкафами, тянущимися до потолка, усиливал это впечатление. Карта СССР на стене, с ее выцветшими, но четкими линиями, казалась не просто украшением, а инструментом, на котором Громов, возможно, планировал операции, менявшие мир. Глобус в углу, чья бронзовая подставка поблескивала, выглядел как символ власти над всей планетой. Запах табака, кожи и старых книг окутывал, создавая ощущение, что этот кабинет — не просто рабочее место, а центр, где переплетаются судьбы и тайны.
— Я читал ваши отчеты, Костенко, — начал Громов, его голос был спокойным, но каждое слово падало, как камень в неподвижную воду, рождая круги.
— И не только те, что вы сдавали начальству. Ваши… неортодоксальные заметки тоже.
Сергей почувствовал, как его горло сжалось, но он не позволил эмоциям выйти наружу. Его старые аналитические записки, те, что он писал с юношеским энтузиазмом, а потом забросил после выговора за «фантазии»? Неужели они дошли до Громова? Его лицо осталось неподвижным, но глаза чуть сузились, выдавая внутреннюю работу мысли.
— Рад, что они не прошли незамеченными, товарищ генерал-майор, — ответил он, его голос был ровным, но с легкой ноткой любопытства, как будто он приглашал Громова продолжить.