Громов откинулся в своем кресле, его китель, идеально сидящий, без единой складки, чуть скрипнул, когда он скрестил руки на груди. Его седые волосы, аккуратно зачесанные назад, блестели в свете солнца, а лицо, волевое, с глубокими складками у рта, оставалось спокойным, но глаза — голубые, холодные, как арктический лед — продолжали изучать Сергея. В их глубине было что-то почти гипнотическое, как будто генерал не просто смотрел, а читал его, как открытую книгу, выискивая не только слова, но и то, что скрывалось за ними.
— Вы выдержали первую проверку, капитан, — сказал Громов, и его голос, хоть и спокойный, был пропитан весом, как будто каждое слово тщательно отмерялось перед тем, как покинуть его уста.
— Молчание — хороший учитель. Но это был лишь разогрев.
Сергей почувствовал, как уголок его губ невольно дрогнул — не улыбка, а скорее рефлекс, выдающий легкое облегчение. Он прошел проверку, но слова Громова ясно давали понять, что это только начало. Его серые глаза встретили взгляд генерала, и он ответил, сохраняя тот же деловой, но слегка интригующий тон, который соответствовал атмосфере кабинета.
— Я готов к продолжению, товарищ генерал-майор, — произнес он, его голос был ровным, но с легкой ноткой уверенности, как будто он приглашал Громова раскрыть карты.
— Что от меня требуется?
Громов не ответил сразу. Его пальцы, лежавшие на столе, слегка постучали по полированной поверхности — едва слышный ритм, который, однако, резонировал в тишине кабинета. Этот жест, почти незаметный, был первым признаком того, что генерал обдумывает свои слова, выбирая, с чего начать. Он наклонился чуть ближе, и солнечный луч, скользнувший по его седине, осветил тонкую сеть морщин у глаз — следы лет, проведенных в тенях, где принимались решения, о которых не писали в газетах.
— Вы задаете правильные вопросы, Костенко, — сказал он наконец, и в его голосе мелькнула тень одобрения, но тут же исчезла, сменившись деловой серьезностью.
— Но сначала я хочу услышать вас. Расскажите, что вы видели в своих… неофициальных записках. Тех, что так не понравились вашему начальству.
Сергей почувствовал, как его горло сжалось, но он не позволил эмоциям выйти наружу. Его старые аналитические записки, те, что он писал с юношеским энтузиазмом, а потом забросил после выговора за «фантазии»? Они действительно дошли до Громова. Это было неожиданно, но в то же время объясняло, почему он здесь. Его разум заработал быстрее, раскладывая ситуацию на части, как шахматную доску. Он знал, что его ответ будет еще одной проверкой, и от того, как он его сформулирует, зависит, откроет ли Громов перед ним двери к чему-то большему.
— Я заметил закономерности, товарищ генерал-майор, — начал он, его голос был спокойным, но с легкой искрой энтузиазма, как будто он возвращался к идеям, которые когда-то горели в нем.
— Сбои на промышленных объектах, которые не объяснялись ни халатностью, ни диверсиями. Я предположил, что за ними может стоять нечто… аномальное. Но без данных это были лишь гипотезы.
Громов слушал, не перебивая, его глаза, по-прежнему холодные, но теперь с едва заметным блеском интереса, следили за каждым словом. Он чуть наклонил голову, и этот жест, почти незаметный, был сигналом, что Сергей на правильном пути. Кабинет, с его тяжелой мебелью и тиканьем часов, стал ареной, где разыгрывалась эта тихая, но напряженная драма, и Сергей знал, что каждое его слово — это шаг по тонкому льду. Он был готов продолжать, готов ответить на любой вопрос, который бросит ему Громов, воплощение загадки, чья тень уже начала менять его судьбу.
Кабинет генерал-майора Громова, с его массивной дубовой мебелью и запахом дорогого табака, казался замкнутым миром, где каждый звук, каждый жест был частью сложной шахматной партии. Сергей Костенко сидел в кожаном кресле, чья темно-зеленая обивка чуть поскрипывала под его весом, и смотрел на Громова, чья неподвижная фигура за письменным столом излучала спокойную, но подавляющую силу. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов, была пропитана ожиданием, и Сергей чувствовал, как его нервы натягиваются, как струны, под взглядом генерала. Его холодные голубые глаза, пронзительные, как лазер, не отпускали, но теперь в них мелькала искра — не угроза, а любопытство, смешанное с легкой, почти незаметной иронией.
Громов не спешил продолжать. Его крупные руки, лежавшие на полированном столе, медленно двинулись, и он взял тонкую папку, темно-зеленую, с аккуратно завязанными тесемками, которую Сергей заметил еще при входе. Папка выглядела неприметно, но в контексте этого кабинета, под взглядом Громова, она казалась бомбой с часовым механизмом. Генерал небрежно, но с явным расчетом провел пальцем по краю папки, словно проверяя ее на ощупь, и только тогда заговорил.