Радио в углу кафе захрипело, переключаясь на новую мелодию — что-то бодрое, из репертуара советских эстрадных оркестров. Буфетчица, закончив с протиркой стаканов, принялась перекладывать пирожки на витрине, бормоча под нос что-то о поставщиках, которые «вечно недовешивают». Атмосфера в «Ромашке» оставалась вязкой, пропитанной сыростью и усталостью, но для Сергея она начала приобретать новый оттенок — предвкушение. Не то чтобы он ждал от этого задания чего-то необычного, но каждый раз, когда объект оказывался в поле зрения, в нем просыпался охотничий азарт. Это была игра, где он всегда был на шаг впереди.
Соколов, наконец, отхлебнул чай, поморщился — то ли от вкуса, то ли от собственных мыслей — и снова уставился в окно. Его глаза, увеличенные линзами очков, казались огромными, почти птичьими, полными тревоги. Сергей мысленно отметил: «Слишком нервничает. Если журналист появится, он может сорваться. Надо быть готовым.» Он перевернул еще одну страницу газеты, хотя не прочел ни слова. Его мир сузился до столика у противоположного окна, до сутулой фигуры в мокром плаще и до звука дождя, который, казалось, отсчитывал секунды до следующего хода в этой тихой, но напряженной игре.
Полчаса в кафе «Ромашка» тянулись, как резиновый жгут, готовый вот-вот лопнуть. Дождь за окном не унимался, превращая московское утро в монотонную серую акварель, где все — от мокрых плащей прохожих до тусклых витрин — сливалось в единый унылый фон. Сергей Костенко, все так же сидящий за своим столиком с газетой «Правда», чувствовал, как время замедляется, словно насмехаясь над его ожиданием. Его взгляд, скрытый за притворным интересом к передовице, то и дело цеплялся за Григория Соколова, чья сутулая фигура у противоположного окна казалась все более жалкой с каждой минутой.
Соколов нервничал. Это было видно по всему: по тому, как он теребил край своего влажного плаща, по резким движениям головы, когда он в очередной раз оглядывался на дверь, по тому, как его пальцы, сжимавшие пустой граненый стакан, дрожали, будто от холода. Чай, который он заказал, давно остыл, и теперь инженер, словно решившись на что-то, поднес стакан к губам и залпом выпил его, поморщившись от горького вкуса. Сергей мысленно отметил: «Сорвался. Журналист не пришел.» Его собственная чашка с кофе, уже холодная, как утренний асфальт, стояла нетронутой — он лишь раз отхлебнул, чтобы не привлекать внимания буфетчицы.
Атмосфера в кафе оставалась такой же тягучей, пропитанной запахом сырости и застарелого табака. Радио в углу хрипло наигрывало что-то из репертуара Иосифа Кобзона, но мелодия тонула в шуме дождя и редких разговоров. Старушка в цветастом платке, допив свой чай, теперь вязала, ее спицы ритмично постукивали, создавая единственный стабильный звук в этом застойном мирке. Буфетчица, убрав под стойку стопку чистых стаканов, лениво листала журнал «Работница», изредка бросая раздраженные взгляды на посетителей, словно те мешали ей наслаждаться утренней тишиной.
Сергей перевернул страницу газеты, хотя не прочел ни строчки. Его мысли уже переключились на анализ ситуации. Журналист, некто Хельмут Краус, немец с аккредитацией от западного издания, должен был появиться к семи тридцати. Сейчас стрелки часов над стойкой показывали без пяти восемь. Опоздание? Маловероятно — Краус, судя по досье, был педантичен до тошноты. Отмена встречи? Возможно. Или Соколов что-то заподозрил и решил не рисковать. Сергей прикинул варианты: либо инженер получил предупреждение, либо журналист перестраховался. В любом случае, задание, похоже, срывалось, и это вызывало в нем легкое, но ощутимое разочарование. Не потому, что он жаждал разоблачить Соколова — тот явно не был крупной рыбой, — а потому, что очередной день обещал закончиться пустым отчетом и рутинной выволочкой от начальства за «недостаточную инициативу».
Соколов, словно почувствовав, что его время истекло, резко встал. Его плащ, все еще влажный, зацепился за стул, и инженер неловко дернул его, чуть не опрокинув столик. Стакан звякнул, ложечка упала на клеенку. Он торопливо сунул очки в карман, бросил еще один взгляд на дверь — теперь уже с явным отчаянием — и направился к выходу. Его шаги были быстрыми, почти паническими, а сутулая спина, казалось, сжалась еще сильнее, словно он хотел раствориться в дожде за окном.