По многу часов просиживал Андриан Кузьмич длинными, начинающимися чуть ли не с полдня, зимними вечерами за своим письменным столом над большим, в полстола, планом полей бригады, который выполнил по заказу бригадира его любимец комсомолец Петр Аникеев. Сидел колхозник, похожий на ученого, в своем «кабинете», листал справочники, писал что-то, щелкая счетами, расставлял на плане только одному ему понятные знаки.
С благоговением наблюдала за своим «мужиком» жена Брежнева — простая крестьянская женщина. А потом с гордостью говорила соседкам:
— Мой-то опять что-то придумал!
— Андриан такой! Самого бога за бороду ухватит.
По утрам, точно в восемь часов, так уж было заведено, приходила к Брежневу учетчица Нюра Присыпкина. Долго обивала в сенях с валенок снег, поправляла под платком волосы и лишь после этого нерешительно стучала в дверь. Боялась Нюра своего бригадира, хотя ни разу от него не то что крику, грубого слова не слыхала.
Происходил примерно такой разговор:
— Прикажи, милая, человекам десяти завтра выйти на озими. Щиты будем переставлять. Рядками они у нас там стоят, а полагаю, что вразброс лучше. Пусть, как рассветет, соберутся на конюшне. Я туда подойду к девяти часам.
— Ладно, прикажу, — отвечала девушка.
Но не уходила. Смотрела то на бригадира, то на стоящий в углу бюст Тимирязева.
— Чего ты? Иди, все пока.
— Уж больно студено, Андриан Кузьмич. Вчера хворост рубили — прямо поморозились все.
— Ничего, ничего, Аннушка. На работе человек никогда не простынет. А ты как думала, хлебушко-то кушать, не слезая с печи? — ласково говорил Брежнев.
Аннушка уходила. Но в сенях задерживалась, поворачивалась к двери: «Чтоб тебе, старому кочету, пусто было! И так народ отощал, а он дня передохнуть не даст. Нет, надо к Данилычу переходить, а то к Камынину».
И другие колхозники ворчали и тоже грозились уйти из бригады.
Но из семидесяти трех человек ушел только один, звеньевой Поплевин. Да и тот, как подошла весна, стал проситься обратно. Но Брежнев не принял.
— Нет, голубь. У меня работа, а у Александра кадриль. А ты, видать, до танцев охочий. Крутись уж там.
Одно не нравилось колхозникам в Брежневе: почему это он никогда не поделится своим опытом и знаниями с другими бригадирами и звеньевыми? Никогда не расскажет народу, что придумал, почему делает так, а не иначе, как будет проводить сев.
И Торопчин не раз говорил об этом с бригадиром.
Но Брежнев обычно отвечал:
— А вдруг оно плохо получится? Тогда кто виноват будет?.. Опять Андриан Кузьмич?.. А главное, Иван Григорьевич, никакого в моей работе секрета нет. У нас наука-то ведь не в шкапу заперта. Возьми сам книжку и поинтересуйся.
Но некоторые люди поступали иначе. Не приставали к Брежневу с расспросами. Знали они отлично характер старого бригадира, знали и то, что разговорами у него ничего не выудишь. А главное, то, что делалось в его бригаде, — делалось на глазах. Разве от народа что спрячешь? Ну и руководствовались примером.
Та же Коренкова: расставит зимой Брежнев щиты шахматным порядком — глядь, а на другой день и у Марьи Николаевны так стоят; выйдет, как начнется потайка, вторая бригада снежные валы по полю прокладывать, а через час и в первой то же самое делается; начнет Брежнев подкармливать озими навозной жижей или торфяной крошкой, смотрят — и Коренкова на поле выходит с бабами, и тоже подкормку везут.
А в результате хлеба в первой бригаде никак не хуже.
Не нравится такое Андриану Кузьмичу. Ведь все-таки каждому человеку лестно быть впереди всех, почетом да уважением пользоваться. Нет-нет, да и скажет Брежнев Коренковой ласково:
— Умная женщина ты, Марья Николаевна, а поступаешь, как попугай — несамостоятельная птица. У той своих-то слов нет, так чужими пользуется.
Но Коренкову разве смутишь!
— И вот уж неправда, Андриан Кузьмич! Да я еще на той неделе подкормить хотела, да ты меня упредил.
— Грешишь! На той неделе рановато было, милая.
— Потому и задержалась, милый.
Но Коренкова была не попугай — глупая птица. И не только чужим умом жила.
Заимствовала она, конечно, от Брежнева порядочно, зная, что зря, на авось, Андриан Кузьмич делать ничего не будет. Но не без толку. Недаром все-таки она в его же бригаде два года проработала звеньевой. И только на третий сама бригадиром стала.
Да и агроном Викентьев, как приедет в колхоз, обязательно остановится у Коренковой.
Радушно примет его Марья Николаевна, хорошо угостит, но спать рано не уложит. Чуть не до свету затянется беседа. А все о чем? О хлебе — известно.