А дорога бежит себе и бежит: неторопливо переваливается через мостик на гребле, потом сворачивает налево и мимо трех верб, где обычно в дуплах живут удоды, падает вниз под гору к Малощимельскому кладбищу. Место это самое опасное, тревожное, особенно когда идешь рано утром или поздно вечером. Темнота и прохлада пугающе окутывает сосновое кладбище, на котором похоронены наш прадед Логвин и незаконнорожденная прабабка Ксения. В ельнике, что начинается сразу от подножья горы, еще прохладней и таинственней, кажется, что там живут какие-нибудь сказочные чудовища: Баба Яга или Змей Горыныч. Собственно, ельник только называется ельником, а на самом деле это молодая ольховая роща — любимое соловьиное место. Ельник, который рос здесь до войны, срубили немцы, боясь партизан. Понизу ельник зарос непролазною крушиною, ежевикою и папоротником. В этих зарослях под косогором есть родничок, возле которого мы обязательно останавливаемся отдохнуть, попить из ковшика студеной весенней воды. Девчонки ополаскивают себе родниковой водой лица, и они становятся от этого еще румяней и еще белей. А может, нам так только кажется. О Малощимельском родничке рассказывают много всяких легенд и преданий. Например, о том, что именно возле него в ночь на Ивана Купала зацветает единственный цветок папоротника. Волей-неволей мы оглядываемся вокруг на еще только начинающие пробиваться из земли стебельки папоротника и загадываем, на каком из них может появиться цветок…
А до города между тем уже рукою подать. Уже слышно, как деповский оркестр играет нашу любимую первомайскую песню:
Мы расстаемся с родничком и, выстроившись друг за дружкой на тропинке, которая теперь бежит по самому краю обрыва, идем дальше.
Город начинается сразу за небольшим деревянным мосточком через безымянный ручеек. Мы прихорашиваемся, вытряхиваем из ботинок и туфель песок, прячем в карман свистки. Все-таки город, и по-деревенски озорничать в нем, свистеть в разные свистульки, наверное, не положено. Правда, здесь, на окраине, город мало чем отличается от нашего села: такие же рубленные из бревен, крытые по большей части соломою хаты, такие же дворы и палисадники, такие же за дворами и сараями огороды. Это туда, поближе к центру, к железнодорожной станции дома пойдут совсем иные: громадные, похожие на нашу школу, все сплошь ошелеванные, с резными многочисленными окнами и крылечками, с железными, тоже резными трубами. Кто жил в этих домах раньше, мы не знаем, но сейчас в них живут железнодорожники, машинисты паровозов, люди особенно уважаемые у нас в городе… Многие дома возле железнодорожной линии во время бомбежек пострадали, обгорели, но сейчас они почти полностью восстановлены, пахнут свежим тесом и краскою. Над каждым полощется на ветру знамя.
Чтобы попасть в город, на площадь, нам надо перейти через железнодорожные линии по мосту, который тоже только недавно отстроен заново. Дело это нелегкое. И не потому, что мы боимся подниматься так высоко или что нас может вдруг окутать дымом и паром из проходящего внизу паровоза. На мосту всегда полно нищих. Пред ними-то мы и робеем, их-то мы и боимся… Сегодня нищих на мосту будет, конечно, особенно много — все-таки праздник.
Мы подходим к мосту притихшие, заранее готовим медяки, чтобы опустить их в алюминиевые кружки, в протянутые руки, в брошенные прямо на землю фуражки.
На первой ступеньке стоит совсем еще не старый слепой мужчина с гармошкою в руках. Все лицо у него покрыто шрамами: и подбородок, и виски, и даже губы. Одет он в старенький заношенный пиджак, из-под которого виднеется тельняшка. Как и все слепые, подняв высоко к солнцу голову, мужчина играет на гармошке и поет одну из тех песен, которые есть в наших самодельных песенниках. Правда, она чуть-чуть иная, не про танкистов, а про моряков:
Совсем по-иному, не так, как мы, он и поет ее. У нас песня получается боевой, задорной, нам по душе бесстрашие молодого командира, — а у слепого песня печальная, грустная.
Молча и чуть торопливо мы бросаем ему в кружку свои медяки. Слепой обрывает песню на полуслове, говорит нам «спасибо» и тут же подхватывает ее снова. Песня слышна далеким-далеко, наверное, даже на другой стороне моста, где уже во всю мощь играет праздничный первомайский оркестр.