Наносив полную бочку воды, мы ведра не бросаем. Жара уже немного спала, и можно поливать Тасины клумбы, а заодно и отцовскую березку, которая никак не может вырасти выше забора. Цветы Тася поливает всегда очень тщательно и даже чуть-чуть смешно. Вначале из кружки, а потом набирает воду в рот и брызгает, низко склонившись к земле. Я же больше тружусь возле березы: делаю вокруг ствола желобок из песка и выливаю туда целых два ведра воды. Пока вода пенится и входит в землю, я смотрю на березу и никак не могу понять, почему она растет так медленно. Ведь уже прошло целых десять лет, как отец посадил ее, а она толщиной всего в палец…
Неожиданно на крылечке появляется мать и окликает нас:
— Пойдемте по аир!
— Пойдем, — быстро соглашаемся мы, приносим последние два ведра воды, ставим их в доме на лавке и бежим во двор, где мать уже готовит косу и грабли.
Ранней весной мы ходим с матерью по аир, чтоб полакомиться первой майской зеленью, а сейчас, летом, он пригоден лишь на подстилку корове. Можно еще, правда, сдавать корни аира в аптеку, но дело это кропотливое, нескорое. Корни надо вырыть из земли, почистить, просушить, а после этого их на килограмм идет очень много — за целый день не насобираешь. Стоят же в аптеке корни очень дешево, так что никто этим делом, даже мы, ребятишки, заниматься по-настоящему не хочет.
Осторожно раздвигая руками подсолнухи, мы пробираемся разорою вначале в грядки, а потом через небольшое болотце на пастольник. Я бегу впереди, несу в кармане монтачку, следом идет Тася с попонами и поводком под мышкой и в самом конце мать с косою и граблями на плече. Коса у нас старая, еще дедовская. Вернее, даже не коса, а скосок. За долгие годы полотно у косы источилось почти до основания, клепать и монтачить его очень трудно. Но все равно многие мужики не прочь поменять свою косу на наш скосок, потому что он сделан из какой-то особой, редко теперь встречающейся стали. Мать это знает и меняться не хочет. Обыкновенную косу мы можем купить в любом магазине, а такую, как у нас, попробуй достань…
Аир на пастольнике стоит густой темно-зеленой стеной почти до самого леса, до речной едва виднеющейся излучины. Мать говорит, что раньше, в ее детстве, здесь росла настоящая трава, а аир ютился лишь небольшими островками на болоте вдоль огородов. Но потом он разросся и заполонил весь пастольник. Председатель нашего колхоза Василь Трофимович не раз заговаривает о том, что пастольник надо бы перепахать и заново засеять травою. Но сил в колхозе на это пока что нет. Польза колхозу от пастольника одна-единственная. Летом, когда траву на правобережных лугах хранят для сенокоса, сюда гоняют колхозное стадо. Аир ведь понизу кое-где зарастает негустым гусятником. Вот коровы понемногу и выбирают его. Насытиться этим гусятником они, конечно, как следует не могут, но зато здесь река, водопой, свежий луговой воздух.
Выбрав делянку аира поближе к нашему огороду, мы готовимся к косьбе. Мать монтачит косу. Делает это она по-мужски умело и ловко. Когда она монтачит пятку косы и держится лишь за косье, звук получается чистый, звонкий, далеко слышимый. Когда же мать перехватывает косье под мышку и кладет левую руку на полотно косы, звук гаснет, вырывается из-под монтачки глухим, сиплым.
Но вот мать просит нас отойти в сторону, широко размахивается и начинает первый покос. Мышцы на ее руках то напрягаются, поднимаясь высокими тугими буграми, то опадают, готовые к новому замаху. Босыми ногами мать шаг за шагом ступает по колкой травяной стерне, вдавливает ее в топкую болотную землю двумя бороздками. Если быть внимательным, то можно расслышать, как эти бороздки совсем по-живому дышат, наполняются прохладной торфяной водой. Каждый раз, когда мы приходим косить аир, я прошу у матери:
— Можно попробовать?
Мать останавливается, вытирает косу пучком аира, начинает монтачить ее и отвечает:
— Рано еще… накосишься.
Но я все равно не отстаю. Вот и сегодня, подождав, пока мать пройдет первый покос, принимаюсь просить ее:
— Я чуть-чуть.
Мать неожиданно вздыхает, как-то по-особому смотрит на меня, на мою стриженую голову, и босые ноги в коротковатых с двумя латками на коленях штанах и вдруг разрешает:
— Попробуй.
Я принимаю от матери косу, беру ее по всем правилам: левой рукой за косье, запястьем вверх, правой — за гнутую лозовую ручку. Расставив пошире ноги, так чтоб они попали в проложенный матерью след, я делаю первый взмах. Коса пляшет в моих руках, дрожит. Как легко наблюдать за косьбой со стороны и как, оказывается, трудно привыкать к ней самому. У матери прокос получаемся полукруглым, чистым, без единой оставленной травинки, «чуба», а у меня ни то ни се. Пяткой косы я лишь посбивал верхушки аира, а остальное волей-неволей притаптываю ногами. Мать останавливает меня, принимается поучать: