Сами мы учимся ездить на лошадях, понятно, без седел и даже без поводьев. За это нам хорошо попадает и от матерей, и от конюхов, когда те заметят, как мы тайком пробираемся на луг, чтоб, схватив коня за гриву, взметнуться ему на спину и мчаться во весь опор вдоль речки… Но разве нас остановишь, разве удержишь! Что там ни говори, а кони — есть кони, кавалерия!
Работать же на лошадях нам приходится редко. Их в основном запрягают взрослые мужчины и женщины, да и то обычно для колхозной важной работы, пахоты или сенокоса на косарках. Нам же пока что доверяют лишь волов, более покладистых и спокойных.
Лошади несутся мимо нас в свой загон к точно такой же, как и у волов, дубовой колоде, уже наполненной водой. Они толкаются возле нее, жмутся друг к дружке, колокольчик на шее у старой трофейной кобылы по кличке Драбина позванивает все тише и тише, никого уже не предостерегая и не тревожа…
Иногда какой-либо жеребенок-стригунок отобьется от своей матери и подбежит к нам, бойко постукивая но земле еще молочными, чуть начинающими темнеть копытцами. Мы тут же окружаем его, начинаем кормить, кто сорванной возле изгороди травой, а кто ломтиком хлеба, немедленно извлеченным из авоськи с обедом. Первой замечает беглеца мать, призывно ржет и мчится к нему, выбравшись из самой толчеи табуна. Потом обращает внимание на наши проделки Лев, который уже, оказывается, появился на колхозном дворе.
Быстро разобравшись со взрослыми колхозниками, ожидающими наряда, он подзывает нас к себе, мельком оглядывает каждого и указывает, какого брать вола:
— Журбу!
— Савостея!
— Рубана!
Дважды нам повторять не надо — всех волов мы знаем наперечет и никогда не ошибаемся, гоняясь за ними по кошаре. Волы, чувствуя, что им предстоит впереди тяжелый трудовой день, не даются нам, норовят убежать в темные зимние сараи. Но мы все воловьи повадки хорошо изучили, и обмануть нас не так-то просто. А если какой-либо вол все-таки спрячется, то нам всегда помогут взрослые: воловники, а то и сам Лев. Последнее, на что решаются волы, так это не заступать в оглобли, когда мы их начинаем запрягать. Но и тут мы волов побеждаем, грозно пощелкиваем кнутами, басовито покрикиваем, стараясь во всем подражать взрослым:
— В оглобли! Ногу!
Волы тяжело вздыхают, подчиняются, хотя и не очень охотно, видят, конечно, какие невзрачные и малые достались им сегодня погонщики.
Лев в последний раз подходит к нам, придирчиво проверяет каждое ярмо, а то ведь иногда случается, что какой-либо мальчишка, впервые вышедший на колхозную работу, запряжет его обратного стороной, и тогда вол натрет себе холку до крови.
Но сегодня с ярмами все в порядке — Лев нами доволен. Он записывает наши фамилии в свою бригадирскую тетрадку, чтоб после, в конце дня, поставить против каждой заработанные трудодни, и отправляет нас в дорогу:
— Ну, трогайте помалу!
С шумом и суетой мы выстраиваем два обоза, наскоро прощаемся с товарищами и разъезжаемся в разные стороны. Один обоз сразу за пожаркой сворачивает в луга, чтоб ехать поближе к речке на Монастырщину, а другой мимо березняка и овцефермы движется за село в Дедовщину.
Волы вначале идут медленно, нехотя, но потом потихоньку втягиваются в работу, шаг их становится размеренным и быстрым. Хорошо смазанные колеса катятся по утренней, еще не разбитой колее легко, лишь изредка и неопасно поскрипывая на поворотах.
Всего через какие-нибудь полчаса мы подъезжаем к ржаному, раскинувшемуся до самого горизонта, до перелеска полю. Еще издали мы видим, что работа у косарей и жнецов уже в разгаре. Возле дороги лежат, дожидаясь нас, первые, туго связанные «цурками» снопы, а за косарями далеко тянутся ровные, отливающие на солнце желтизной валки.
Женщины точно так, как бабкины сестры у нас на огороде, уже успели вдоволь наговориться, обсудить все деревенские новости и теперь затевают песню. Но здесь, на колхозной работе, она поется не только для себя, но и для мужчин, которые в это время как раз ведут покос рядышком на бугорке.
легко и протяжно запевают женщины и молодые незамужние девчата.