Вот и сейчас осторожничал он не зря. К утру воды в погребе опять набралось по щиколотку. Пришлось все-таки Володе перевозить бочки с солениями к Афанасию, а ведь вначале хорохорился: «Я их на кирпичи поставлю, и никакая вода не достанет!»
Какие там кирпичи! Бочки в погребе хоть подвешивай — вода все прибывает и прибывает…
Притих Володя и насчет ямы с картошкой. Ждал субботы, притащил из колхоза брезент на тот случай, если придется работать под дождем.
Но обошлись они, слава богу, без брезента. В субботу с утра выглянуло солнышко и держалось до самого обеда. Дождевые тучи обходили их стороной, ползли куда-то над морем по самому горизонту.
Афанасий с Володей в две лопаты быстро откопали яму, подобрали по углам ржаную солому, которой картошка была надежно прикрыта, и начали проверять, нет ли сырости. Володя, не успев толком глянуть на картошку, обрадованно заключил:
— Можно было не откапывать! Сухо везде!
— Сухо по самое ухо, — остановил его Афанасий, уже по одному запаху чувствуя, что внизу картошка подгнила — и порядком.
Так оно, в общем, и оказалось. Корзин двадцать набрали они картошки чистенькой, сухой, а потом пошла гниль. Анна Митрофановна, глядя, как Надежда и Екатерина Матвеевна выбрасывают ее на песок, едва не расплакалась:
— Чем теперь поросенка будем кормить?
— Прокормим как-нибудь, — все еще крепился Володя, но в его словах уже не было прежнего напора и уверенности.
— Хоть бы на семена хватило…
Вмешиваться в их семейный разговор Афанасий не стал, он молча носил мешок за мешком в дом, осторожно высыпал картошку на пол, стараясь не разбудить в боковушке Петьку. До весны, конечно, Володя на этой картошке поросенка не продержит. Придется резать к Новому году. Афанасий рад бы Володе картошкой помочь, но они сами с Екатериной Матвеевной в этом году оплошали. Сразу после Майских праздников посадили ее в низинке за садом. И вспахали вроде бы житнище хорошо и унавозили как следует, а вот не пошла картошка — и все тут. Не успев толком отцвести, завязаться, начала вянуть, засыхать. То ли колорадский жук ее доконал, то ли еще что. И не у одного Афанасия, а везде по низам, возле моря…
Анна Митрофановна постояла еще немного над ямой, а потом заторопилась к Петьке, укорив на прощанье Володю:
— Сколько раз говорила я тебе, не копай глубоко.
— Так ведь могла бы померзнуть картошка, если мелко, — попробовал тот защищаться.
— С чего бы это она померзла, — не успокаивалась Анна Митрофановна. — Морозов теперь сильных не бывает.
— Не бывает-то не бывает, да вдруг ударят, — поспешил Володе на выручку Афанасий, лишь бы как-нибудь отвлечь Анну Митрофановну.
Подхватив на плечи мешок, он пошел вслед за ней в дом, и там они посидели минут пять-десять в тепле, повспоминали старые времена, когда вроде бы и морозы были покрепче, и снега поглубже…
А пока сидели, пока отогревались в тепле, Володя носить картошку закончил. Последний мешок он высыпал в уголке на кухне. Картошка там была почерневшая, водянистая, которую Надежда и Екатерина Матвеевна с трудом навыбирали среди гнили. Ее, наверное, и поросенок толком есть не будет.
— Все! — объявил Володя. — Семьдесят две корзины.
— А закапывали? — спросила Анна Митрофановна.
— Сто двадцать.
— Нахозяйничали!
Володя молча вынес и этот новый упрек. Вины его в том, что случилось, никакой, конечно, не было. Выкопай он яму и чуть помельче, вода все равно бы ее залила. Погреб вон у них совсем неглубокий, а воды уже почти по колено. Тут надо придумывать что-то иное, надо звать Николая, чтобы отвел воду по дренажам. Хотя это, понятно, не выход! Ну, отведет он воду у Володи, у Афанасия, а остальным староозерским мужикам что делать?! Не у каждого ведь сын мелиоратор! Да и обойдутся эти дренажи, наверное, в копеечку…
В дом вошли Надежда и Екатерина Матвеевна, стали мыть возле умывальника руки. Анна Митрофановна засуетилась вокруг стола, опять достала вино. Афанасий, как и два дня тому назад, от выпивки отказался. Екатерина Матвеевна его поддержала, заставив Анну Митрофановну спрятать назад и вино, и закуски. Они посидели еще немного на кухоньке, посмотрели на Петьку, которого Надежда вынесла из боковушки, а потом потихоньку пошли домой, чувствуя, что сегодня они как никогда устали.
Афанасию было как-то по-особому, по-отцовски, обидно за Николая. Ведь должен он был предвидеть все это движение глубинных подземных вод, должен был подумать о каждом дворе, о каждом человеке, остающемся жить в Старых Озерах, прежде чем браться за море. А выходит, что не подумал, отмахнулся: мол, дела государственные важнее, а государство это, между прочим,-на таких вот Старых Озерах и держится. И как теперь Афанасию и Екатерине Матвеевне глядеть в глаза такого государства, как встречаться с односельчанами, со староозерцами?! Ведь не чужой им человек Николай — сын, и ответ они за него держат до последнего своего часа. Да и сам он как теперь появится в Старых Озерах, что скажет мужикам?! Или он об этом тоже пока не думает? Хотя, кто его знает, может, и думает, может, потому и не едет…