— До следующего замора хватит? — опять не выдержал, поддел мужичишку Афанасий.
— Хватит! — залился тот веселым смешком. — Еще и останется!
Афанасий хотел еще что-либо сказать мужичишке, но тот, подхватив сети, метнулся к проруби, где вынырнула полуживая килограммов на пять щука.
— Пошли, — позвал Афанасий за собой Володю, хотя сам толком не знал, куда и зачем нужно идти на этом запруженном народом, пропахшем рыбой и гнилью море…
Но Володя с места не сдвинулся. Он вдруг снял рукавицы, бросил их на лед и попросил Афанасия:
— Дай пешню!
— Зачем? — удивился тот.
— Дай, тебе говорят!
Ничего не понимая, Афанасий передал Володе пешню и стал ожидать, что будет дальше.
Володя отошел чуть в сторону, отгреб сапогом попавшую под ноги красноперку… и вдруг с такой силой всадил пешню в лед, что дубовый, недавно только вставленный Афанасием черенок прогнулся и опасно затрещал возле самого основания.
— Ты что делаешь?! — попробовал остановить Володю Афанасий.
— А ничего! — крикнул в ответ тот и опять со всего размаха ударил пешнею.
Остановить его теперь уже было невозможно, да, наверное, и не надо. Афанасий прикрылся рукавицей, чтоб крупные, иногда величиной с кулак льдины случайно не поранили лицо, и стал молча наблюдать за Володей. А тот, ни на минуту не останавливаясь, не давая себе даже самой маленькой передышки, все бил и бил пешней. Вода уже хлюпала ему на сапоги, на бушлат, ледяные осколки секли по рукам, но он не обращал на это никакого внимания. Через каких-нибудь десять-пятнадцать минут у его ног образовалась громадная прорубь, к которой тут же устремилась из морской затхлой глубины рыба. Она ходила кругами, билась о край льдины, приподнималась над водой, как будто хотела побольше вдохнуть мартовского напоенного весной и солнцем воздуха.
Еще минуты две-три Афанасий стоял, ничего не делая, никак не помогая Володе, а потом побежал к знакомым рыбакам за пешней. Всей рыбы, конечно, они с Володей слабыми своими силами не спасут, но пускай уцелеет десяток, пусть сохранится две или даже одна рыбина — и то польза. Глядишь, на следующий год она расплодится, расплывется по морю, и будет у Афанасия с Володей настоящая рыбалка, честно добытый улов, будет и рыбный пирог.
Но вытребовать у мужиков пешню Афанасий не успел. В проруби среди ледяного крошева и мертвых красноперок вдруг показалась голова громадной, неведомой Афанасию рыбы. Володя тоже заметил ее, перевел дыхание и склонился над водой:
— Судак, что ли?
— Да откуда он тут возьмется? — засомневался Афанасий.
— Не знаю. Но погляди, какая голова…
Еще мгновение, и судак, наверное, перевернулся бы животом вверх, но тут к проруби, расталкивая рыбаков, подбежал мужичишка с остями. Не давая никому опомниться, он громко, по-разбойничьи присвистнул, хохотнул, а потом ловко занес ости и ударил ими судака в спину. Судак в последний раз трепыхнулся, вздрогнул всем телом и замер. Ледяная вода вокруг него помутнела, окрасилась кровью, две-три рыбины из последних сил метнулись от удара под лед. Рыбаки не успели даже ахнуть, как мужичишка поднял судака на остях высоко над головой, притопнул резиновым мокрым сапогом и понес добычу к саням, подмигивая и приговаривая бежавшему на зрелище народу:
Дальние, не видевшие всего случившегося и ничего толком не понимающие рыбаки подзадоривали мужичишку, кто-то бросился ему на помощь и подхватил начавшие было клониться под тяжестью ости, кто-то даже притопнул вслед за ним:
Но потом от одного рыбака к другому побежал слух: «Судак! Мужик судака поймал!» Не верить этому слуху было невозможно — окровавленный, почти метровой длины судак лежал на санях, заботливо притрушенный сеном. Подбоченясь, мужичишка празднично ходил возле него, красовался перед народом. Толпа теснила его к саням, гудела, но недолго. Вскоре рыбаки спохватились и, забыв о мужичишке, который так и не успел досыта накрасоваться, кинулся к лункам и снастям, теперь уже стыдясь своей прежней добычи.