Мужчины поведение собаки одобрили, бросили ей кусок хлеба, оброненный мальчишками, и даже похвалили:
— Ишь ты, чует…
— А то нет, — поманил Афанасий собаку. — Живое все-таки существо.
Он тоже подобрал кусочек хлеба и положил возле своих ног. Собака послушно подошла, принюхалась. Афанасий погладил ее, почесал за ухом, окончательно примиряя с людьми и чирком, который уже совсем бодро вышагивал по тропинке, подбирая просо и крошки хлеба.
Мальчишки манили чирка за собой, норовя увести его к домам, но он неожиданно остановился, настороженно приподнял голову, словно к чему-то прислушиваясь, а потом вдруг расправил крылья и, гулко шлепая по тропинке лапками, начал разбегаться. Мальчишки, освобождая ему дорогу, сразу кинулись врассыпную, потеснили взрослых, едва не сбив с ног замешкавшегося Володю. Возле колодца поднялся такой шум и гвалт, что можно было подумать, не случилось ли какое-нибудь несчастье.
Чирок разбегался гораздо дольше, чем того требовалось для взлета. То ли он по-прежнему еще не верил, что остался жив и может подняться в небо, то ли ему просто не хотелось расставаться с людьми, с песчаной, посыпанной просяными зернами тропинкой и, конечно же, с колодцем, где такая чистая и студеная вода. Но вот наконец-то тропинка закончилась. Чирок в последний раз мощно оттолкнулся от нее и взлетел над толпой, обронив на землю несколько сереньких пушистых перышек. Афанасий опасался, что он сейчас повернет к морю и умчится назад в камыши, где его теперь уже наверняка ожидает неминуемая гибель. Но чирок по-самолетному лег на крыло, развернулся к Старым Озерам и, сделав на радость мальчишкам прощальный круг над колодцем, умчался в закатное небо на дальние торфяные болота, которые начинались сразу за Великими горами.
Мальчишки, сколько можно было бежать, бежали за ним следом, подбрасывали вверх фуражки, кричали что-то вдогонку. Рядом с ними мчалась с веселым лаем и визгом бродячая осмелевшая собака. Она радовалась, кажется, не столько полету чирка, сколько тому, что мальчишки приняли ее в свою компанию, что не прогоняют от себя, а даже наоборот, бегут наперегонки, как в детские ее, давно забытые годы… Когда же мальчишки остановились и, прикрываясь ладошками от солнца, начали следить за улетающим все дальше и дальше чирком, собака тоже вдруг замерла на дороге, подняла вверх голову и, затаив на мгновение дыхание, с какой-то необъяснимой завистью посмотрела ему вслед.
Проводив первого спасенного чирка, Афанасий с Володей опять столкнули лодку на воду и поплыли к камышам, где в мазуте и торфяном иле погибали десятки, а может, и сотни таких же попавших в беду птиц. Когда лодка была уже на середине моря, Афанасий оглянулся на берег и с удивлением обнаружил, что вслед за ними к камышам плывут на плоскодонках еще несколько староозерских мужиков. Афанасий по-мальчишески обрадовался этому и указал на плоскодонки Володе:
— Смотри, подмога!
— Давно бы пора, — ответил тот и крикнул мужикам: — Левее берите, левее!
Мужики сразу поняли его и начали забирать влево, обходя стороной темное нефтяное пятно.
Вечер уже надвигался на море. И без того черное, мрачное, оно еще больше потемнело: камыши гудели глухо и надсадно, скрадывая изредка доносившиеся оттуда птичьи голоса.
Афанасий и Володя пробирались между торфяных кочек осторожно, медленно, прислушиваясь к каждому звуку и писку, боясь пропустить где-либо притаившуюся полуживую птицу. Староозерские мужики, глядя на них, быстро сообразили, что и как надо делать, и уже через каких-либо полчаса лодки их кишмя кишели от уток и чаек.
Афанасий и Володя тоже отыскали несколько чирков, перемазанных, как и тот первый, мазутом, едва дышащих, жалких. Пока Володя отпаивал их из ведра, Афанасий тихонько правил лодкой. И вдруг он увидел зрелище, которое поразило его больше, чем погибающие чирки, хотя, казалось бы, ничего особенного в нем и не было. На черном от нефтяной пены листке кувшинки сидела такая же черная, залитая грязью лягушка. Дышала она тяжело, через силу, широко открывая рот, заваливаясь на сторону, отчего листок начинал тонуть, зачерпывать новую порцию пены. Афанасий протянул руку, чтоб снять лягушку с листка и посадить в лодку, где ее можно будет отмыть и спасти, но она испуганно прыгнула в маслянистую ржавую воду. Вряд ли второй раз лягушка выберется из-под нефти на листок, отогреется на закатном солнышке, чтоб после, перепрыгивая с кочки на кочку, добраться до берега и пережить там, в зарослях густой влажной травы, это нежданно навалившееся на камыши несчастье. Афанасий проследил, как по воде расходятся и тут же гаснут под нефтяной тяжестью круги, образовавшиеся от прыжка, и только теперь подумал о том, что ведь кроме птиц и рыбы в море живет еще множество другой живности: лягушек, водяных паучков, ручейников, улиток — и кое-кому из них предстоит сейчас, наверное, погибнуть, потому как природа сама не придумала еще защиты от подобной беды.