Валентина не сдержалась и опять в голос заплакала. Теперь Николай не стал ее успокаивать, не стал ничего говорить, а лишь тихонько гладил по щеке. Там, в больнице, умирает сейчас родной ему по крови человек, и Валентина, плача сейчас но матери, оплакивает и его начавшееся с этой минуты умирание…
Вечером, собираясь к матери, Николай вызвал такси. Добираться в больницу троллейбусом или трамваем среди шумной, по-весеннему возбужденной толпы было тяжело, да еще с Сашкой, который, узнав о поездке, сразу засуетился, начал готовить бабушке подарки: засунул Валентине в сумку книжку (бабушка почитает) «Шел но улице отряд, сорок мальчиков подряд», положил двух пластмассовых конников, которых выменял в садике на яблоко, и тут же нарисованный рисунок: опять бабушкин дом с деревом и цветами в палисаднике. Валентина не сопротивлялась, не отговаривала его…
В вестибюле больницы их встретил Борис, помог раздеться, дал халаты. По ступенькам шли молча. Даже Сашка присмирел, смущенный множеством людей в халатах, которые, тесня их к перилам, то и дело сновали по лестницам.
Мать встретила их тихой, радостной улыбкой. Попробовала даже подвинуться, приподняться, чтобы освободить Валентине место на краешке кровати.
— Ты лежи, лежи, — остановил ее Николай.
Мать снова улыбнулась, но как-то смущенно, словно извиняясь за свое бессилие и слабость. Сашка, заметив на тумбочке апельсин, потянулся за ним. Валентина прикрикнула на него, начала стыдить:
— Дома же есть, Саша!
— Пусть берет, — тихо проговорила мать. — Давай очищу. — Она освободила из-под одеяла руки, бледные, похудевшие, взяла у Сашки апельсин и, стараясь делать все, как прежде, быстро и ловко, попробовала оторвать кусочек кожуры, но силы изменили ей, апельсин выскользнул из рук, упал на пол и закатился под кровать.
— Ну вот, — засмеялась над своей слабостью мать.
— Ничего, ничего, — успокоил ее Николай. — Окрепнешь. Самое страшное уже позади.
Мать то ли не расслышала, то ли не поняла его слов, несколько минут она лежала молча. Было видно, как больно и трудно ей дышать, как давит и стесняет ей грудь тугая марлевая повязка.
— Может, обезболивающее? — наклонился к матери Борис.
— Не надо, — покачала она головой и вдруг спросила: — Как та девочка?
Борис на мгновение замешкался, а потом ответил спокойно и уверенно:
— Ее перевели в другую палату.
— Значит, поправляется?
— Поправляется.
Только теперь Николай заметил, что в палате нет так поразившего его вчера насосика, что он не фыркает, не стучит, бойкий и торопливый в своей неутомимой механической работе. Николай, догадываясь обо всем и не желая верить этим своим догадкам, едва не начал расспрашивать у Бориса, правду ли он говорит. Но мать его опередила, негромко вздохнув, повернула голову к окну, плотно занавешенному белой накрахмаленной простыней:
— Какая там погода, солнышко или дождь? Занавесили тут меня.
— Солнышко, — попробовала улыбнуться Валентина.
— Сеять, значит, пора?
— Пора, мать, — подошел к ней поближе Николай.
— Вот и хорошо. Мы с тобой, Коля, еще и посеем и урожай соберем. Пирогов вам напеку.
— Бабушка, — встрял в разговор Сашка, — а я тебе картину подарю.
Он начал рыться в сумке, переворачивая там все вверх дном. Валентина стала ему помогать. Вдвоем они наконец отыскали куда-то запропастившийся листок из альбома, но было уже поздно, — мать, склонив к плечу голову, спала.
— Пошли, — тихонько позвал Борис, — это охранительный сон.
Сашка закапризничал, захныкал, стал проситься к бабушке. Его пришлось увести почти силою, пообещав купить в «Детском мире» все, что он захочет.
— Может, выздоровеет? — остановил на ступеньках Бориса Николай.
Тот молча отрицательно покачал головой, потом, пропустив вперед Валентину и Сашку, вдруг вспомнил о девочке:
— Я только что от нее.
— Умерла?
— Да. Опухоль головного мозга.
— И ничего нельзя было сделать?
— Нельзя. Опухоль внутримозговая.
Они вышли во двор, в прибольничный сад, весь залитый вечерним заходящим солнцем. То там, то здесь возле деревьев Николай заметил студентов в белых халатах. Они окапывали деревья, белили стволы, сгребали прошлогодние почерневшие листья. В уголке около ограды дымился небольшой весенний костерок. Возле него сидело несколько выздоравливающих. Им, наверное, отрадно было видеть этот костерок, вдыхать едкий лиственный запах дыма, отрадно ощущать, как вместе с весенним дымом, с солнцем, с веселой перекличкой студентов возвращаются к ним здоровье, бодрость и тела, и духа.