Но как бы там ни было, а часам к двум обоз все-таки добирался до болота. Стреножив и отпустив пастись волов, ученики принимались нагружать возы торфом. Дело это тоже не простое. Торфяные кирпичики надо уложить на возу штабельком, туго прижав друг к дружке, так, чтобы этот штабелек выдержал шаткую песчаную дорогу. Иногда выносить торф к возу приходилось корзинами по топкому болоту, проваливаясь по колени, а то и выше в воду. Тяжелая эта погрузка часто затягивалась почти до вечера.
Николай во всем обозе был самым меньшим. Грузить торф у него силы еще не хватало, и мать поручала ему пасти волов. Стреноженные, они далеко разбрестись не могли, но он все равно зорко следил за ними, бегая вдоль болота с длинным сыромятным кнутиком в руках, который у них в деревне назывался «пугою». Насытившись, волы ложились где-нибудь на взгорке отдыхать, а Николай стремглав бежал в небольшой лесок, что начинался сразу за болотом, набрать черники. Попадалась она редко, потому что на болота за торфом ежедневно приезжали со всей округи и уж, конечно, в каждом обозе находился свой подпасок.
Пока он бродил по лесу, погрузка заканчивалась, и все садились обедать. Николай, перемазанный черникою, тоже примащивался рядом с матерью. Она доставала из льняного платочка хлеб, кусочек поджаренного утром сала, бутылку молока. Слежавшийся хлеб был как-то по-особому вкусен и по-особому пах лесом, травою и почему-то черникою. Николай, изредка поглядывая на учеников, на мать, запорошенных черной торфяной пылью, уплетал его за обе щеки и был доволен всем на свете…
Потом начиналась трудная, тяжелая дорога домой. Волы, туго натягивая ярма, шли совсем уже медленно, груженые возы скрипели, кривились на ухабах то в одну, то в другую сторону, грозясь растрясти торфяные пирамиды. Мать время от времени обходила весь обоз, подбадривала притомившихся учеников, смотрела, не случилось ли где чего. А случалось на обратной дороге всякое. То вдруг спадет с колеса шина, то сломается и выпадет загвоздка, то предательски затрещит где-нибудь на повороте оглобля. Но самое страшное, когда лопнет дубовая, рассчитанная на долгую службу ось. Тогда весь обоз останавливался, Андрей Кислый, опираясь на палки, осматривал поломку, что-то стягивал проволокой, куда-то забивал гвозди, в надежде, что ось потихоньку дотянет до ближайшего села — Лосевой Слободы. Так оно чаще всего и случалось. А в Лосевой Слободе, пока волы пили возле колодца воду из длинного долбленого корыта, мать с Николаем шли к председателю договариваться насчет воза. Переговоры эти часто бывали длинными и затяжными. Председатель не хотел верить, что завтра же воз вернут в целости и сохранности. Но мать наступала, требовала, и председатель в конце концов сдавался, улыбаясь неожиданно весело и чисто: «Откуда ты взялась такая настырная?!»
Торф быстро перегружали на новый воз, и подводы двигались дальше. Мать, чувствуя, что Николай совсем уже устал, иногда сажала его на штабель торфа, и он с полчаса ехал так, отдыхая и оглядывая все с высоты. А видно ему было многое: вон стоят возле норок любопытные суслики, вон далеко, почти на горизонте, машет мотовилом, словно крыльями, жатка, вон возле глинища кто-то таскает из глубоких пещер красную тяжелую глину.
Домой обоз приезжал только к вечеру. Быстро разгрузив торф и отогнав на луг волов, ученики шли купаться. Мать тоже вела Николая к речке, и он почти до самой темноты плескался в теплой, настоявшейся за день воде.
После, зимою, они с матерью, греясь возле жарко натопленной торфом печки, не раз вспоминали эту поездку. Мать обещала Николаю, что в следующем году он будет уже наравне с другими учениками сам управлять волом. Николай радовался этому, и так хорошо, так неповторимо хорошо было сидеть ему рядом с матерью вечером возле раскаленной печки…
Никогда этого уже не будет, никогда, до конца его торопливых дней…