— Подведите меня к ней, — обращаясь куда-то в угол, попросил Иванька.
Николай подвел его к гробу. Комкая у матери на груди покрывало, Иванька заскорузлою, привыкшей держать лишь косье, лопату и топор рукою прикоснулся к ее лицу, словно стараясь удостовериться, та ли это Галя, которую он совсем маленькой не раз держал на руках, когда она вместе со своим отцом приходила к нему в гости. Потом он наклонился, поцеловал мать в лоб, заплакал и припал к Николаю высохшей, так, что был виден череп с темными глазными ямками, головою.
— Лучше бы я умер…
Николай обнял его за плечи и ничего не сказал. Покоем и вечностью дохнуло на него от всей прокуренной, пропахшей потом фигуры Иваньки. Казалось, нет и не может быть конца его долгой рабочей жизни, от которой он бесконечно устал и которую готов отдать любому, кому она покажется сладкой и радостной.
— Венчик бы надо, — дернула Николая за рукав Луговичка.
— Какой венчик? — не понял он ее вначале.
— На голову, со спасителем.
— Сейчас узнаю, — негромко, стараясь не обижать Луговичку, ответил Николай.
Он провел Иваньку к двери и окликнул Соню, начавшую растапливать печь, готовиться к поминкам:
— Там Луговичка про венчик спрашивает.
— Да у меня есть, — отстранила на минуту ухваты Соня, — но я побоялась, думала, ты будешь против.
— Делайте, как положено, — разрешил ей Николай и вышел на улицу проводить шофера, который, отказавшись отдохнуть, собрался в обратный путь.
— Домой не заезжать? — поинтересовался он.
— Не надо, — ответил Николай, вдруг с удивлением обнаружив, что за все время дороги ни разу не вспомнил ни о Валентине, ни о Сашке, ни о Борисе. Словно смерть матери, отрезав, отлучив его от родных, живущих рядом людей, оставила один на один с миром, с судьбою.
— Не надо, — еще раз повторил он. — Я скоро приеду.
Шофер завел машину и уже хотел было трогаться, но Николай на минуту задержал его. Он достал из кармана пятьдесят рублей и протянул шоферу. Тот замешкался, как-то неопределенно, виновато вздохнул, потом отсчитал две десятки, а остальные вернул Николаю:
— Сгодятся, расходы вам предстоят большие.
— Спасибо, — чистосердечно поблагодарил его Николай. Расходы ему действительно предстояли немалые.
Распрощавшись с шофером, Николай пошел в сарай за лопатами. Вот-вот должны были появиться мужики, с которыми Соня, оказывается, еще вчера договорилась насчет могилы. Как только он открыл ворота, корова сразу подошла к загородке, настороженно посмотрела на него, но потом, признав своего, протянула морду. Николай погладил ее широкие, темно-коричневые скулы, лоб, стараясь все делать ласково и внимательно, как когда-то делала мать. С коровой, конечно, придется расстаться. Тут уж ничего не придумаешь. А жалко. Николай помнил корову совсем маленьким, несмышленым теленком, бегавшим по двору. Он носил ей траву, поил в жаркие дни холодной колодезной водой, балуясь, давал пососать палец. А теперь корова за недолгий свой, по сравнению с человеческим, век постарела, стала мудрой многодетной матерью, растерявшей по свету своих детей.
Бросив ей охапку сена, Николай забрал лопаты: две обыкновенные, купленные матерью в магазине, и одну стальную саперную, которую он когда-то нашел за селом в окопе, и отправился в дом. Мужики уже были здесь: Андрей Петрович, Сергей Яковлев и сосед Василий Дорошенко. Сняв шапки, они стояли возле гроба. Николай, молча, не подавая руки, как и полагается на похоронах, поздоровался с ними и тоже на минуту встал возле матери, на голове которой теперь лежал желтый, с коричневыми старославянскими буквами венчик. Над матерью плакала, должно быть, только что приехавшая отцова сестра Ксения:
— Коленька, миленький, зачем же ты забрал ее так рано…
Слушать этот странный, жестокий плач было невмоготу, и Николай потихоньку позвал мужиков на выход.
Разобрав лопаты, они вчетвером пошли к сосновому кладбищу, что виднелось за небольшим березнячком рядом с колхозным двором.