Стефан Денчев начал свою речь — ждать назначенного часа не имело смысла, зал был набит битком. Бывший портной до Балканской войны, а теперь один из руководителей местной партийной организации, Денчев старался донести до слушателей коммунистическую правду простыми доходчивыми словами. Наверное, поэтому его слушали с особым вниманием.
Смерилось. Только фонарь мерцал перед клубом-читальней, словно показывая, что эта слобода не совсем забыта городскими властями. Небесный купол усеяли звезды. Со стороны Мармарлии показались двое. Михалца и Кынчо прижались плотнее к стене Хаджиминчевой хибарки, затаились за акацией. Те двое были уже совсем близко — высокие, здоровенные. Иль казались такими в холодном свете звезд? Вот они о чем-то заговорили. Слова — глухие, неясные — доносились до караульных, словно из трубы.
— Ну, где они? Что молчишь, дубина, будто в рот воды набрал? — сказал один.
Второй остановился. Чиркнул спичкой, зажег сигарету. Михалца узнал Сивого Пса и пастуха Давида — усмирителя строптивых волов и батраков в имении Мамочкина. С проплешинами на голове от какой-то болезни, с руками, напоминающими огромные железные клешни, изжелта-бледный и, бог знает, с каких пор небритый, Давид был страшен. Все знали, если Сивый Пес скажет ему: «Всыпь-ка этому пару горяченьких», — он убьет человека, не моргнув глазом; заставит кого-нибудь стукнуть разок, Давид его изуродует. Он никого не жалел и никого не любил. Затянувшись, Давид ответил:
— А я говорю — ушли.
— Куда ушли, куда? В корчму или к водоразборной колонке со служанками заигрывать? Я тебя спрашиваю.
— Спокойно, дядя. Мы с тобой сами справимся. Разгоним собрание — небось, я с тобой…
— Эх, Давид! Цены тебе нет! Мы покажем этим жаворонкам кузькину мать! — угрожающе произнес Сивый Пес и похлопал Давида по плечу.
Михалца и Кынчо выждали, пока они отойдут, и поспешили в клуб. «Сивый Пес! Давид!..» Послышались голоса: «Товарищи, скорее в клуб. Все в клуб!»
Подойдя к фонарю, Сивый Пес и Давид остановились. Их озадачило, что в такую глухую пору на улице столько народа. Обычно по вечерам здесь можно встретить лишь припозднившихся прохожих, какого-нибудь кучера, гнавшего коней в ночное, влюбленных, ищущих укромного местечка, служанок с коромыслами, отправлявшихся за водой к водоразборной колонке. Сивый Пес одернул свою зеленую куртку, засунул руки в карманы галифе.
— Что за шум? Чего надобно всем этим людям в такую пору?
Давид промолчал.
— Видать, за всем этим стоят коммунисты. Да-а, будет нам сегодня работенки…
— Да уж, помолотить придется, дядя. Пошли, — сказал Давид охрипшим с перепою голосом.
В дверях клуба-читальни толпился народ, многие слушали выступающих через открытые окна.
— Нету мест, — встретил их Тодор Манев.
— Для нас найдется, — нахмурился Сивый Пес.
— Ты что, не видишь, люди стоят под окнами…
— А ну, дай дорогу, не то… — протянул руку Давид и толкнул Тодора с такой силой, что тот повалился на землю. Упал, но тут же вскочил, словно кузнечик, и крикнул что было мочи:
— Буржуйские прихвостни! Бандиты!
На его крик сбежались комсомольцы, рабочие. Окружили громил, стали теснить их, подзадоривая друг друга, но остановить не смогли. Сивый Пес и Давид медленно напирали вперед, будто буйволы, с налитыми злобой глазами. Тут на подмогу товарищам вышли другие коммунисты. Сивый Пес врезался в них, пытаясь протолкнуться в зал с помощью локтей, Давид остался позади: несмотря на всю свою силу, он ничего не мог поделать.
Из душного зала доносились приглушенные слова Денчева:
— Коммунисты требуют повышения заработной платы рабочим и жалованья служащим… Конфискации награбленного во время войны имущества!.. Суда народа над предателями!..
Публика в зале аплодировала.
— …Коммунисты будут бороться за…
— Ты на фронте был? — взревел в дверях Сивый Пес.
Стефан Денчев прервал свою речь и молча поднял левую руку, искалеченную на войне.
— Я-то был на фронте, вот оно, доказательство! А где был вон тот, что тут безобразничает, спросите, где он был? — обратился он к залу.
Услыхав голос Сивого Пса, пастух Мамочкина, который пробрался в зал и сидел теперь в среднем ряду, вскочил на стул. Вытащил из-под одежды припасенную палку и ударил по большой лампе, свисавшей с потолка. Абажур разлетелся вдребезги. Огонек затрепетал, но не погас, однако фитиль начал сильно коптить. Люди, испугавшись, повскакали со своих мест.