— Вот-вот, давно бы вам надобно понять. Молодежь все с умом делает, — ткнул себя пальцем в лоб Мамочкин. — Эти молодые волчата становятся опасными, надобно им вовремя зубы повышибать. А сынку бабукчиевскому я сам голову оторву. Это он их подбивает, он у них коноводит. А вы: «Этого парня не трогай!».
— Это не я, это Ешь-Милок сказал…
— А ты что ж?
— Теперь-то я знаю, что делать.
— Когда тумаков надавали, уразумел. Ну да ладно, кто старое помянет…
Мамочкин и Сивый Пес направились через виноградники к владениям Острого.
Воскресный день проснулся после ночного дождя ясный и прозрачный. Над старинным городом плыли торжественные звуки церковных колоколов. Улицы стояли притихшие, пустынные. По вымытой дождем мостовой звонко цокали копыта мулов, развозивших свежий хлеб. Мужчины не спешили к избирательным участкам, помогали женщинам по хозяйству, а те, кто жил на виноградниках, ждали полудня, чтобы успеть проголосовать и заглянуть на зимние квартиры.
И Никола Бабукчиев встал в этот день позднее обычного.
— Богдан… Ради… Вы здесь?
— Нету их, — откликнулась жена.
«На выборы пошли», — подумал Бабукчиев, взял плошку, в которую собирали остатки от ужина для кур, и вышел на задний двор. Добавил в плошку немного корма, выпустил кур. Затем нарвал травы для кроликов: их развели сыновья, чтобы иногда на столе было мясо. Тут ему пришли на память слова, которые он услышал третьего дня в банке от бывшего учителя французского языка: «Хорошие у вас мальчики. Они оба у меня учились и обоих я люблю, — сказал учитель, поглаживая рукой щеку, которую перекосило после страшной вести о гибели сына на фронте. — Старший всегда отличался кротким нравом, господин Бабукчиев, но учился не так блестяще, как младший. Ох, уж эти младшие!.. Ему бы чуть-чуть кротости брата!.. А то ведь не сносить головы… Я уважаю идеи молодых. Понимаю, что социализм — большая наука о преобразовании общества. Во время учебы в Швейцарии мне довелось прослушать несколько лекций Плеханова… Но ведь у нас совсем другие условия, и люди у нас другие, с отсталыми взглядами. Посоветуйте своим сыновьям, господин Бабукчиев, быть поосторожнее. Я слышал, что против них что-то замышляют, грозятся избить Ради — не могут простить вечера в клубе-читальне, праздника Кирилла и Мефодия, собраний и митингов в Турецком квартале и на Марином поле. Ничего им не прощают. Пусть они берегутся! А не то ведь эти негодяи, прихвостни Мамочкина, изувечат их и глазом не моргнут…»
Никола Бабукчиев поговорил с сыновьями. Но что толку? Разве сейчас молодые слушают старших! «Отчего некоторые работают куда меньше тебя, а денег имеют больше, посылают своих сыновей учиться за границу? — спросили они. — А мы даже в Софию не можем поехать. Хотим учиться, хотим жить по-человечески…» Что он мог сказать им на эти слова? У него только сердце сжалось, и он промолчал. Дети были правы. «Раз не могу помочь им деньгами, помогу бюллетенями. На этот раз буду голосовать за коммунистов», — подумал он и бросил зелень кроликам. И все же он не спешил. Полил молодое абрикосовое деревце. Вылил ведро воды под персиковое дерево, наколол дров. Наконец, не выдержал. Умылся, причесал волосы и бороду. Взял в руки трость и застучал подковками башмаков по каменным плитам тротуара. До самой пожарной каланчи никого не встретил. Пожарник Янко караулил бочки с водой и красный насос.
— Доброе утро, сосед. И ты, гляжу, как твои сыновья, рано вышел из дому, — улыбнулся ему пожарник.
— Куда ж они пошли?
— Ради в «полицию», — показал Янко рукой в сторону городской управы. — А Богдан недавно куда-то вниз по улице…
Со стороны клуба-читальни «Надежда» слышалась музыка. Громко стучал барабан. Показалась пестрая толпа людей в чалмах и красных фесках, они шаркали ногами в легких сапогах с задранными носами. С цветком за ухом, в кепке набекрень впереди шагал Гаваза, за ним — музыканты, Ешь-Милок, с большим знаменем на плече, мулла, а позади них — турки из Турецкого квартала. В толпе шел и содержатель корчмы. Других болгар не было видно. Не было и турок побогаче — парикмахеров, лудильщиков, извозчиков. Они не голосовали, блюли свои интересы: еще чего доброго, встретит их клиент, скажет: «Ты не голосовал за наших, значит, ты против меня, и, стало быть, я в тебе больше не нуждаюсь». Мулле-то, небось, легко: конец месяца подойдет — он в карман жалованье кладет.
Никола Бабукчиев пересек сквер у городской управы и обогнал пеструю толпу. У входа, среди расклеенных на стенах красных, лиловых, зеленых, серых лозунгов различных партий, выделялась карикатура, нарисованная коммунистами. Она изображала рабочего с засученными рукавами, выметающего огромной метлой из Народного собрания бородатого Радославова, низенького доктора Данева, пузатого Крыстьо Пастухова с жандармской саблей на поясе, Малинова с огромным носом и короной на голове… Агитаторы еще издали встречали избирателей, предлагали им свои бюллетени, сулили выгодные службы, если их партия придет к власти, улыбались во весь рот, как никогда прежде. Коммунисты вели себя сдержанно, они напоминали людям о том, какие беды постигло отечество по вине продажных правителей, сколько горя пришлось пережить простому люду, их семьям. Увидев, что в толпу турок затесались Гаваза и Ешь-Милок, они собрались настороженно в кучку. Димитр Найденов и художник Йончев встали по обе стороны карикатуры, чтоб не дать хулиганам сорвать ее.