«Мерзавцы, черносотенцы, богачи…» — Ради посмотрел в большие черные глаза Горчакова, будто хотел понять, что он вкладывает в эти слова. Увидев, что тот закуривает вторую сигарету, Ради начал издалека:
— Мы в клубе устроим новогодний вечер.
— В каком клубе? В офицерском?
— В нашем, в клубе тесных социалистов…
Горчаков смял сигарету. Потом схватил Ради за плечи и обнял:
— Так бы и сказал, товарищ, чтобы ясно было! Я так и подумал. Говорю ребятам… «Подожди, — остановили они меня. — Лев познается по когтям, тесняк — по словам, по делам». Во сколько начнется вечер?
— В десять.
— Отлично! И мы придем.
Опьяненный победами, главнокомандующий союзными войсками на Балканах фельдмаршал фон Маккензен, который совершал рано утром прогулки верхом в окрестностях города, решил устроить новогодний бал и разделить свою радость с тырновским высшим светом. Вот уже два дня немецкие солдаты никого не пускали в клуб «Надежда». Однажды во дворе клуба заработало динамо. Клуб засиял, залитый светом. Впервые в его зале зажглись электрические лампочки. Прохожие, привыкшие к свету керосиновых ламп и фонарей, останавливались у окон, чтобы полюбоваться ярким светом хотя бы снаружи. А в зале при этом свете будут веселиться именитые тырновцы: фабриканты, чиновники, офицеры, разбогатевшие на военных поставках коммерсанты, владыка…
В канун Нового года перед клубом «Надежда» заиграл немецкий военный оркестр. У входа в клуб стояли рослые немецкие полицейские в бронзовых касках, белых перчатках и с дубинками в руках. Сновали солдаты в новых серых шинелях. По соседним улицам патрулировали всадники. Фельдмаршал фон Маккензен в сопровождении офицеров генштаба прибыл за полчаса до назначенного времени. Войдя в клуб, он оглядел балкон, ложи, поставленные вдоль стены стулья. Затем поднялся на сцену. При виде Косьо Кисимова, который жался у занавеса, его суровое морщинистое лицо нахмурилось. Раздвинув маршальским жезлом елочные гирлянды, перехваченные немецким флагом, он подозвал офицера для особых поручений.
— Убрать эту гражданскую морду! — фельдмаршал указал на Кисимова.
Офицер сказал, что Кисимов поднимает и опускает занавес.
— Я же сказал: вон! Вы, капитан, лично займитесь этим. Снимите со сцены портрет кайзера и повесьте его в зале. А что это за господин в раме? Бла-го-де-тель?.. Немедленно снять. Кайзера туда, — топнул ногой фон Маккензен.
Начало новогоднего бала приближалось. Дамы смотрелись в зеркало, пробегали пуховками по лицу и открытым плечам, обильно поливали себя духами. Корсеты были им тесны, лакированные, давно не обувавшиеся туфли жали. Мужья, в рединготах и фраках, держали меховые манто и длинные кружевные перчатки, нетерпеливо ожидая окончания всей этой женской суеты.
Коляски начальника гарнизона и окружного управителя прибыли к клубу одновременно. Первым спрыгнул адъютант начальника гарнизона, убрал полость, которой были накрыты ноги начальника, снял перчатку и протянул руку, чтобы помочь ему вылезти из коляски. Из другой коляски вышел окружной управитель Станчо Крыстев с тремя расфранченными дочками, исполненными надежды на то, что на новогоднем балу им сделает предложение кто-нибудь из немецких офицеров, бывших частыми гостями их дома. Самая младшая, в шерстяном пальто поверх розового платья из шелковой вуали и в розовых атласных туфельках, страстно мечтала, чтобы «он» был непременно барон. Вереницей тянулись к клубу по обледенелой площадке лидеры буржуазных партий, офицеры в голубых накидках и лакированных сапогах, их дамы в старомодных платьях с волочившимся по снегу подолом. Околийский начальник явился без жены — у нее не было бального платья, он взял ее из села. Один за другим подкатили в колясках с поднятым верхом владельцы пивоваренной и катушечной фабрик, за ними — лесничий в бричке. Вскоре вся улица была запружена пролетками и колясками. С трудом протиснулся к крыльцу экипаж, из которого вышли архиерей и протосингел. Опираясь на серебряный посох, архиерей с царственным видом оглядел толпу зевак, вынул из-под рясы руку и благословил своих сограждан. Не забыли пригласить ходжу и местного протестантского пастора. Приехал, придавая себе как можно больше важности, Мамочкин. На нем был черный, специально сшитый к этому вечеру костюм, и крахмальная рубашка.
В зале стало душно. Запахло духами. В ярком свете электрических лампочек засверкали драгоценные камни в ожерельях, браслетах и кольцах дам.
Спертый воздух прорезали звуки фанфар. Фон Маккензен поднял свой маршальский жезл. Шум стих. Заиграл оркестр — сначала «Дойчланд, дойчланд юбер аллес», а потом — «Шуми, Марица». Фельдмаршал поднялся на сцену. Сухим бесцветным голосом восславил союзные армии, перечислил завоеванные государства и земли. Посулил новые победы, близкое счастливое окончание войны.