Облака, с утра купавшиеся в первых лучах солнца, потемнели. Стал накрапывать дождик — мелкий и теплый. Ради побежал в школу.
Он увидел, что «сцена» изменилась до неузнаваемости: Герой нарисовал дерево, под которым должны были разыгрывать свои веселые сценки Пижо и Пендо, притащил из лесу настоящий пень и обложил его со всех сторон мхом. Специально съездил на станцию в Горна-Оряховицу за карбидной лампой — такой же, какая горела вечерами в корчме Асена. Кстати, он выпросил у Асена и его лампу: дескать, клиенты Асена посидят один вечер при свечах. Зал блестел чистотой: пол был вымыт, скопившаяся за лето паутина выметена. Четыре ряда стульев, принесенных из общины и из соседних домов, представляли партер, школьные парты — балкон. Не позабыл Герой и о столике для кассира. Столик украшала ваза с только что срезанными розами.
Если бы зал был даже вдвое просторнее, он все равно вряд ли вместил бы всех желающих. Узнав о вечере, в школу пришли и крестьяне из окрестных сел, и торговцы, приехавшие ради престольного праздника. Многие принесли с собой низенькие табуретки, устраивались в проходе, вдоль стен, толпились позади стульев, лишь бы посмотреть «театр». Тетка Милана прибыла одной из первых и заняла рядом с собой место сыну, который должен был прийти позднее. В первом ряду оставили место для кмета, для челяди бабушки Катины.
Представление началось. Первый номер программы подходил к концу, когда на весь зал загремел голос Героя. Он не мог совладать со все прибывающей публикой. Толпа уже плотно забила сени и лестницу. С трудом закрыв двери зала, Герой подошел к Ради:
— Остановите представление, сейчас здесь будет такая давка… — произнес он, с трудом переводя дыхание.
— Что ты предлагаешь? — обратился Ради к стоявшему сзади Владо Лютову.
Но Герой опередил его:
— Давайте откроем окна. Пусть люди оттуда смотрят и слушают. Я их всех рассажу.
После представления артисты отправились в Асенову корчму. Потом прогулялись по селу, проводили девушек. Сам собой зашел разговор о войне, а потом — как это часто бывало в последнее время — о русской революции. Герой шел за Ради до самого дома. У себя в комнате Ради увидел вазу с розами; розы были точь-в-точь такие же, как в школе. Ради вдохнул аромат цветов и вспомнил слова Хубки, сказанные за сценой: «Смогу ли я быть, как Марина Драгиева?..» Вспомнил, как она тихо добавила: «Стану ли я когда-нибудь читать стихи, как она?..» Глаза ее при этом отчаянно блестели, рука нервно теребила воротничок блузки.
«Надо уезжать отсюда», — подумал Ради.
— Я к тебе за советом: как распределить выручку от представления? — спросил Владо Лютов, которому Ради сообщил о своем намерении уехать.
— Прежде всего, по-моему, надо выделить определенную сумму Христо. Он активнее всех участвовал в организации вечера, а живет, видать, не больно богато — это заметно и по его одежде. Купите ему ботинки, материалу на куртку. Не позабудьте и сирот войны… Да что ты меня спрашиваешь, вы же лучше знаете своих людей. И вот еще что. У меня к тебе большая просьба: спроси ребят, не согласятся ли они перед моим отъездом сообща обмолотить хлеб бедным солдатским семьям? Да неплохо бы привести в порядок двор моей хозяйки.
— Ты никак и впрямь надумал уезжать?
Ради утвердительно кивнул головой: да, в пятницу утром.
С неба низвергались потоки воды, будто из прохудившегося ведра. Земля раскисла. Местная речушка вздулась, наполнилась до самых краев и кружила на быстрине летний мусор. Крестьяне опасались за урожай винограда, боясь наводнения. Во дворе Миланы так и не удалось прибрать. В кухню бабушки Катины, где возле очага вся семья собралась на прощальный ужин, вошел Владо Лютов. Он завернулся в накидку, но все равно промок до нитки.
— Не могу найти лошадь, товарищ Бабукчиев. Наша-то кобыла жеребая. Придется тебе ехать в воскресенье.
Накануне было решено отправить Ради в коляске бывшего лесничего, но не могли найти лошади. Оставшиеся в селе лошади не годились для такого дела. Христо отправился в соседнее село просить коня у дяди, да что-то его до сих пор нет — видно, дождь помешал.
— Так даже к лучшему, Ради, — успокаивала его бабушка Катина. — А то мы, право слово, и не виделись, не поговорили. В летнюю страду все в поле с утра до вечера. Ты уж нас прости, коли что не так. Мы ж тебя — да что там мы! Дети тебя не позабудут. Ешьте, милые, на здоровье!
Как всегда, принялись вспоминать тех, кто был в армии. Митьо писал часто, вон недавно гостинцы детям, прислал. А вот Цоньо после отпуска только раз дал о себе весточку, а, говорят, на южном фронте начались крупные сражения.