Пришла Зойка. В ответ на совет беречься от возможной заразы только отмахнулась…
— Ко мне никакая хворь не пристает. Матушка, а вот и я. Да ты не бойся! — она схватила руку бабушки Зефиры и заметила, что та совсем вялая. Заговорила громко, чтобы больная ее слышала: — Дайте мне керосину, я ее сейчас разотру, да еще кирпичей горячих, чтобы приложить к пояснице! Нужно, чтобы она вспотела хорошенько. Матушка, все ладно будет! Помнишь, как я тебя в бане растирала? Поставь сюда керосин, Денка. Свари липового чаю. Открой окно!
— Она не разрешает, говорит, что ей холодно…
— Где больным знать, что им хорошо, а что плохо. Открой!
Бабушка Зефира немного приободрилась. Попросила еще чаю, но вскоре опять тяжело задышала и впала в беспамятство.
— Ой, Зоечка, мама отходит, — всхлипнула Денка.
Зойка вывела ее на кухню. Зажгла сигарету от уголька в печке.
— Готовьтесь. Не жилец на этом свете бабушка Зефира…
Ради обнял мать и увел ее в столовую, пытаясь утешить. Потом попросил Зойку не уходить, хлопнул дверью и без шапки понесся в сторону Народного банка. У здания управы он встретил отца, который вел пленного сербского доктора с погонами полковника на новой серо-зеленой куртке. Отец и сын переглянулись, поняв друг друга без слов. Но все же решили выслушать, что скажет доктор.
Доктор подсел к больной. Пощупал ее пульс. Откинул одеяло и осмотрел кожу. Бабушка Зефира, с трудом облизав сухие губы распухшим языком, тихо сказала:
— Спасибо тебе, доктор. И вам, дети…
А потом обратила свой взгляд к образам. Денка тут же принесла бутылку, подлила масло в лампадку и зажгла ее. Больная улыбнулась и чуть слышно произнесла:
— Богданчо, Богданчо…
Это были последние ее слова.
— Доктор, что у нее за болезнь? — спросил Никола Бабукчиев, вынимая кошелек.
— Пятнистый тиф, — ответил доктор и дал знак, что не возьмет денег. Потом добавил: — Жаль, опоздали вы. Сердце у нее здоровое, может, протянет до утра. Под карантин не стану вас ставить… Все прокипятите, будьте осторожны!
К полуночи Шаро зловеще завыл. Бабушка Зефира умирала. Шел первый снег.
Затих дом Бабукчиевых. Сохранявшийся годами порядок нарушился. Хозяин возвращался теперь с работы пораньше, чтобы взять на себя часть работы по дому, которую делала покойная, остальные заботы целиком легли на плечи Денки. Любка вернулась домой, но спать в комнате бабушки Зефиры не стала — комнату заперли на ключ. Пришло письмо от Богдана, он сообщал в нем о поступлении в университет и о том, что пока еще не нашел работы. Никола Бабукчиев часто запирался в спальне: он был подавлен, как-то сразу постарел. Его жалованья не хватало даже на питание, а надо было купить детям одежду — старая уже вся износилась. Вот Ради заканчивает гимназию, стало быть, скоро перестанет носить форму… Бабукчиев спускался в подвал, рубил на дрова старые колья, корыта, кадки. С тяжелым сердцем оглядывал пустой сарай — когда раньше он оставлял семью без дров? Война тянулась уже четвертый год, и конца ей не было видно. Было трудно жить, трудно дышать…
Ради пошел в клуб. Несколько человек, усевшись вокруг печки, читали последние новости в «Работническом вестнике». Красная Армия разбила немцев, предпринявших вероломное наступление после перемирия, заключенного с Советской Россией. На южном фронте болгарские солдаты, брошенные союзниками, оборванные, босые и голодные, взбунтовались, требуя мира.
В клуб вошли Стефан Денчев и Владо Лютов. Ради подсел к ним. У обоих были важные новости: Ботьо Атанасов и его взвод были преданы военному трибуналу за то, что организовали на фронте солдатские комитеты. Косьо Кисимов пришел в отпуск. В селе женщины под предводительством Миланы растащили сгруженный перед зданием общины строительный материал для сыроварни, куда весной им предстояло сдавать молоко.