Тут же категорично решаю, что нет. Не нравится! И несу свое тело в холодный душ, чтобы выстудить любую подобную идиотскую мысль из своей головы. Мне по определению не может «нравиться» что-то связанное с человеком, который разбил мое чертово сердце.
«Она уходит. Быстро исчезает из моего поля зрения, как мираж. Долбанное видение! Я не помню, как возвращаюсь в раздевалку. Ноги сами несут. Как принимаю душ и натягиваю треклятый черный костюм – тоже из памяти вычеркнуто. Помню только обжигающий холод, когда выхожу из ледового не застегнув пальто со спортивной сумкой наперевес. Иду, куда глаза глядят, минуя парковку, где стоит внедорожник Мота. Слышу летящее мне в спину:
– Эй, ты куда, приятель? Ты едешь домой?
Матвей.
Не хочу его сейчас видеть. Разговаривать с ним и ехать в одной тачке тоже не хочу. Понимаю, что он, блть, никак не виноват в случившемся между мной и его сестрой! Что уехать – это было целиком и полностью решение и желание Нат. Но я сейчас слишком взбешен и мне чересчур больно, чтобы смотреть старшему товарищу в глаза. Я боюсь наговорить херни. Натворить херни. Поэтому только отмахиваюсь, бросая:
– Я прогуляюсь.
– С сумкой?
– До дома доберусь сам, – игнорирую вопрос Мота и покидаю территорию дворца. Краем глаза вижу, как на меня пялятся задержавшиеся после матча фанаты. Для большинства из них – хоккей не спорт, а настоящая религия. Ко мне даже тянется пара тройка рук, прося автограф. Я чиркаю свою закорючку на флаерах, кажется, с лицами других парней из команды. Не помню. Не знаю, дьявол! У меня в голове настоящий сумбур, полнейшая неразбериха. В ушах монотонный шум и бесконечное на повторе – «как?», «почему?» и «за что?».
Сердце колет. Я запускаю ладонь под пальто, растирая больное место. Так и бреду вдоль улицы. Не зная куда. Не зная зачем. Не ощущая ни усталости, ни холода. Не замечая ничего и никого вокруг. Мне просто херово. Меня просто наизнанку выворачивает от боли. Впервые в жизни от «сердечной». И это похуже, чем бесконечные вывихи, трещины и переломы, которые за два десятка лет в хоккее стали для меня уже чем-то обыденным. Оказывается телесную боль перетерпеть можно. Душевная – проклятое дерьмо!
Иду, совершенно потерявшись во времени, жалею себя и хороню в эти мгновения собственные надежды на будущее с Нат. А я ведь так надеялся…
Баран.
Я расклеился.
Окончательно, мать его, расклеился!
Я понимал, что эта девочка не для меня. Что от этой девочки голову терять нельзя. У этой девочки слишком большие планы и амбиции, а двум амбициозным людям в начале своего пути ужиться не просто сложно, а почти нереально! Понимал. И все равно пропал. В ней. Добровольно утонул в этих огромных карих глазах. Самоубийца.
Не знаю сколько проходит времени, прежде чем я выхожу на небольшую набережную. Ярко освещенную, но пугающую своей пустотой и безмолвием. Если бы не отдаленный шум пребывающего в движении Нью-Джерси, можно было бы подумать, будто вместе с Нат и весь мир сгинул к чертям собачьим.
Я кидаю сумку с вещами на асфальт и упираюсь руками в перила. Металл резко обжигает пальцы. Игнорирую. Запрокидываю голову и, стиснув зубы, рычу, выпуская из себя весь гнев и отчаяние. Похрену! У меня есть цель – кубок. У меня есть смысл жизни – хоккей. А все остальное – по-хре-ну.
Делаю вдох, набирая полные легкие морозного воздуха. Холод изнутри обжигает. Выдыхаю облачко пара, запуская его в черное ночное небо, затянутое мрачными тучами. Любовь – сука! Что бы я еще хоть раз в жизни открылся какой-то женщине? Я скорее пулю в сердце себе пущу, чем позволю еще хоть одной подобраться ко мне так близко. Под кожу. Прямо в кровь. Лучше уж сдохнуть, чем снова влюбиться!
Я ведь все свои двадцать пять лет считал себя прагматичным и черствым засранцем. Верил, что все это – сопливое и ванильное – не про меня. Даже в универе все мои интрижки были просто интрижками: без ожиданий, без чувств. Чистая физика. Никакой химии. Никаких свиданий. Никаких отношений. Я был убежден, что я не могу и не умею влюбляться. Но она… Она меня сломала. Сломала и, мать твою, уехала!